– Нет.

– Да! Ты обернешь голову этим мешком и будешь дышать сквозь него. И тогда, если ты еще не растерял те запахи, что собрал раньше, ты сможешь, глубоко вдохнув, ощутить тот запах приближающейся смерти, какой умеем распознавать мы.

– Хорошо, – сказал Роберт Джордан. – Значит, говоришь, от Кашкина пахло именно так, когда он был здесь?

– Да.

– Что ж, – серьезно произнес Роберт Джордан, – тогда я правильно поступил, когда застрелил его.

– Olé, – сказал цыган, остальные засмеялись.

– Молодец, – похвалил Роберта Джордана Простак. – Теперь она хоть на время угомонится.

– Но, Пилар, – сказал Фернандо, – ты же не думаешь, что такой человек, как дон Роберто, будет заниматься такими мерзостями?

– Не думаю, – согласилась Пилар.

– Это же отвратительно.

– Да, – снова согласилась Пилар.

– Нельзя же ожидать, чтобы он и впрямь делал все эти гнусные вещи?

– Нет, – сказала Пилар. – Иди-ка ты спать, хорошо?

– Но, Пилар…

– Заткнись, слышишь? – с неожиданной злостью крикнула Пилар. – Не строй из себя дурака, и я не буду выглядеть дурой, разговаривая с человеком, который не в состоянии даже понять, о чем идет речь.

– Да, признаю́, я ничего не понял, – не унимался Фернандо.

– Не признавайся и не пытайся понять, – сказала ему Пилар. – Там снег еще идет?

Роберт Джордан прошел к выходу из пещеры, поднял попону и выглянул наружу. Ночь была ясной и холодной, снег кончился. Сквозь стволы сосен он посмотрел на белевшую землю, потом на расчистившееся небо и полной грудью вдохнул острый холодный воздух.

Глухой оставит кучу следов на снегу, если ему удастся ночью украсть лошадей, подумал он.

Опустив попону, он вернулся в дымную пещеру.

– Распогодилось, – сказал он. – Метель закончилась.

Потом, ночью, он лежал и ждал, когда придет девушка. Ветер стих, и сосны стояли неподвижно. Их стволы вырисовывались на фоне снега, покрывавшего всю землю; Роберт Джордан лежал в своем спальном мешке, ощущая податливую мягкость подстилки, устроенной им из елового лапника, вытянув ноги во всю длину теплого мешка и кожей головы чувствуя колкий холод воздуха, обжигавшего ноздри при каждом вдохе. Он лежал на боку, подложив под голову самодельную подушку из брюк и куртки, тючком обернутых вокруг альпаргатов; бедром он ощущал холодный металл большого автоматического револьвера, который вынул из кобуры и пристегнул к правому запястью вытяжным шнурком. Он сдвинул револьвер назад и глубже зарылся в мешок, продолжая наблюдать за темнеющей в скале расщелиной, где находился вход в пещеру. Небо совсем прояснилось, и от снега было достаточно светло, чтобы видеть стволы деревьев и скальную глыбу, в которой скрывалась пещера.

Чуть раньше вечером он взял топор, вышел из пещеры, по свежевыпавшему снегу дошел до края опушки и срубил маленькую елку. В темноте он приволок ее, ухватившись за основание ствола, к подветренной стене скалы. Там, поставив ее вертикально и крепко держа за ствол левой рукой, он взял в правую топор у самого обуха и обрубил все ветки, свалив их в кучу. Потом, бросив оголенный ствол в снег, пошел в пещеру за доской, которую заметил раньше у стены. Этой доской он расчистил землю под самой скалой, стряхнул снег с еловых веток и стал укладывать их рядами внахлест, как птичьи перья, пока не получилась подстилка. Голый ствол он уложил в изножье еловой подстилки, чтобы ветки не расползались, и закрепил его двумя острыми вбитыми в землю клиньями, отщепив кусочки дерева от доски.

Потом отнес доску и топор обратно в пещеру, поднырнув под закрывавшую вход попону, и прислонил то и другое к стене.

– Что ты делал там снаружи? – спросила Пилар.

– Устраивал себе постель.

– Нечего было отрубать щепки от моей новой полки для своей постели.

– Прости.

– Ладно, не важно, – сказала она. – На лесопилке досок будет полно. И что же за постель ты себе соорудил?

– Такую, как делают у меня на родине.

– Ну, тогда хорошего тебе сна на ней, – сказала она, а Роберт Джордан открыл один из своих мешков, вытащил из него спальный мешок, положил обратно вещи, которые были в нем завернуты, вынес мешок наружу, снова поднырнув под попону, и разложил его на еловой подстилке зашитым концом к обрубленному стволу, крест-накрест закрепленному в изножье постели. Открытый конец спального мешка защищал от ветра скальный уступ. Потом он вернулся в пещеру за своими заплечными мешками, но Пилар сказала ему:

– Пусть ночуют здесь, со мной, как в прошлую ночь.

– А часовых выставлять не будешь? – спросил он. – Ночь ясная, и снег кончился.

– Фернандо пойдет, – ответила она.

Мария находилась в глубине пещеры, и Роберт Джордан не мог ее видеть.

– Всем спокойной ночи, – сказал он. – Я пошел спать.

Из всех, кто расстилал на полу перед очагом одеяла и скатки с постельными принадлежностями, сдвигал к стене дощатые столы и сыромятные табуретки, освобождая место для сна, только Простак и Андрес подняли головы и ответили:

– Buenas noches[96].

Ансельмо уже спал в углу, завернувшись в одеяло и плащ так, что даже носа видно не было. Пабло уснул сидя.

– Хочешь овечью шкуру подстелить? – тихо спросила Пилар.

– Нет, – ответил Роберт Джордан. – Спасибо. Не нужно.

– Спи спокойно, – сказала она. – За твои материалы я отвечаю.

Фернандо вышел из пещеры вместе с Робертом Джорданом и, остановившись, окинул взглядом приготовленное им себе спальное место.

– Странно ты это придумал – спать на воздухе, дон Роберто, – сказал он, стоя в темноте, закутанный в плащ-накидку, с карабином за плечом.

– Я привык. Спокойной ночи.

– Ну, если привык…

– Когда тебя сменяют?

– В четыре.

– До четырех замерзнуть успеешь.

– Я тоже привык, – ответил Фернандо.

– Ну, если привык… – вежливо сказал Роберт Джордан.

– Да, – согласился Фернандо. – А теперь надо идти наверх. Спокойной ночи, дон Роберто.

– Спокойной ночи, Фернандо.

Роберт Джордан сделал подушку из одежды, которую снял с себя, забрался в мешок, вытянулся в нем и стал ждать, ощущая упругость еловых веток под легкой, как перышко, но теплой фланелью мешка, наблюдая поверх снега за выходом из пещеры и чувствуя, как бьется сердце в ожидании.

Ночь была по-прежнему ясной, и так же ясно и холодно работала его голова. Он вдыхал аромат еловых ветвей: хвойный запах примятых игл и более острый – смолы, выступившей на местах срезов. Пилар… вспоминал он, Пилар и запах смерти. А я люблю вот этот запах. Этот и еще запах скошенного клевера, растоптанного копытами лошади шалфея, когда едешь за стадом, дыма от сгорающих в костре поленьев и листьев, сжигаемых по осени. Должно быть, это запах тоски по дому – запах дыма, поднимающегося над кучами листьев, которые каждую осень жгут на улицах Миссуле. Что бы ты предпочел сейчас? Сладкий запах трав, которыми индейцы выстилают корзины? Запах прокопченной кожи? Весенней земли после дождя? Запах моря, когда бредешь сквозь заросли дрока вдоль берега в Галисии? Или запах, который ветер доносит с берега, когда в темноте подплываешь к Кубе, – смешанный аромат цветущих кактусов, мимозы и морского винограда? А может, запах жареного бекона поутру, когда голоден? Утреннего кофе? Или яблока «джонатан», когда вгрызаешься в него зубами? Или витающий над отжимным прессом запах сидра? Или запах горячего свежего хлеба прямо из печи? Должно быть, ты проголодался, подумал он, перевернулся на бок и в свете звезд, отражающемся от снега, продолжил наблюдать за входом в пещеру.

Кто-то вышел из нее, поднырнув под попоной, постоял перед расщелиной, служившей входом, потом он услышал, как ноги скользнули по снегу и этот кто-то, снова нырнув под попону, скрылся в пещере.

Наверное, она не придет, пока все не улягутся и не заснут, подумал он. Пустая трата времени. Уже полночи прошло. О, Мария, приходи поскорее, прямо сейчас, у нас так мало времени. Он услышал тихий шорох снега, сорвавшегося с ветки и упавшего на снег, покрывавший землю, почувствовал легкое дуновение ветра на лице. И внезапно его охватила паника: вдруг она вообще не придет? Поднимавшийся ветер означал приближение утра. Теперь он слышал, как шумят на ветру верхушки сосен, с которых осыпался снег.