Он лежал, очень осторожно обнимая ее, чувствуя ее дыхание, чувствуя биение ее сердца и следя за временем по своим наручным часам.

Подойдя к республиканским позициям, Андрес окликнул часовых. То есть он лег на землю там, где за тремя рядами колючей проволоки начинался крутой спуск, и крикнул в сторону насыпи, устроенной из камней и земли. Ограждение не было сплошным, он легко мог в темноте пройти через линию разделения в другом месте и углубиться на территорию республиканцев, прежде чем наткнулся бы на кого-нибудь, кто его остановил бы. Но ему казалось безопасней и проще сделать это именно здесь.

– Salud! – крикнул он. – Salud, milicianos![145]

Он услышал щелчок передернутого затвора. Затем из-за насыпи раздалась ружейная стрельба. Оглушительный треск разорвал тишину, и тьму прошил желтый пунктир вспышек. Но Андрес, как только раздался щелчок затвора, уже распластался, уткнувшись лицом в землю.

– Не стреляйте, товарищи, – закричал он. – Не стреляйте! Мне нужно пройти к вам.

– Сколько вас? – спросил кто-то из-за насыпи.

– Один. Только я. Больше никого.

– Кто ты?

– Андрес Лопес из Вильяконехоса. Я из отряда Пабло. С донесением.

– Винтовка, патроны есть?

– Да, друг.

– Мы сюда никого без винтовки и патронов не пускаем, – отозвался тот же голос. – И не больше троих за раз.

– Я один, – крикнул Андрес. – У меня очень важное поручение. Пустите меня.

Он слышал, как люди за насыпью переговариваются между собой, но слов разобрать не мог. Потом тот же голос снова спросил:

– Сколько вас?

– Да один я. Один. Больше никого. Пустите меня, ради бога.

За насыпью снова послышались переговоры. Потом опять раздался голос:

– Слушай, фашист!

– Я не фашист. Я – guerrillero из отряда Пабло. Иду с донесением в Главный штаб, – закричал Андрес и услышал, как кто-то за насыпью сказал:

– Это какой-то чокнутый. Швырни-ка в него гранату.

– Послушайте, – сказал Андрес. – Я совершенно один. Сам по себе. Твою душу бога мать и святое причастие! Один я. Пустите меня.

– Выражается по-христиански, – сказал кто-то за насыпью и расхохотался.

Потом кто-то другой сказал:

– Самое лучшее – кинуть в него гранату.

– Нет! – закричал Андрес. – Это будет большой ошибкой. У меня важное поручение. Впустите меня.

Именно из-за этого он и не любил ходить через линию фронта. Иногда все проходило лучше, иногда хуже, но гладко никогда не бывало.

– Так ты один? – снова спросил голос.

– Me cago en la leche[146], – заорал Андерс. – Сколько можно повторять: ОДИН Я!

– Ну, раз один, встань и подними винтовку над головой.

Андрес встал и, держа обеими руками, поднял над головой карабин.

– Теперь шагай через проволоку и помни: máquina нацелена прямо на тебя, – крикнул голос.

Андрес переступил через первый ряд ломаной линии тройного проволочного заграждения.

– Мне без рук не перебраться, – крикнул он.

– Не вздумай их опустить, – приказал голос.

– Так я за проволоку зацепился, – объяснил Андрес.

– Говорю же, бросить в него гранату – и дело с концом, – сказал другой голос.

– Пусть закинет винтовку за спину, – предложил третий голос. – С поднятыми руками он не пройдет. Соображай хоть немного.

– Все фашисты одинаковы, – сказал первый. – Им палец в рот не клади: условие за условием.

– Слушайте, – закричал Андрес, – я не фашист, а guerrillero из отряда Пабло. Мы фашистов скосили больше, чем тиф.

– Я никогда не слыхал ни про какой отряд Пабло, – сказал человек, видимо, командовавший постом. – Так же как про Петра и Павла вместе с другими святыми апостолами и их отрядами. Закинь винтовку за плечо и отцепи проволоку руками.

– Пока мы не шмальнули в тебя из нашей máquina, – добавил другой.

– Qué poco amables sois — не больно-то вы любезны, – сказал Андрес, пробираясь сквозь проволочное заграждение.

– Amables? – крикнул один из часовых. – У нас тут война, парень.

– Начинаю это замечать, – буркнул Андрес.

– Что он сказал?

Андрес услышал, как щелкнул затвор винтовки.

– Ничего, – крикнул он. – Я ничего не сказал. Не стреляйте, пока я не перелезу через эту долбаную проволоку.

– Не смей хаять нашу проволоку, – закричал кто-то из них, – а то получишь гранату.

– Quero decir, qué buena alambrada![147] – крикнул Андрес. – Какая прекрасная проволока. Мать вашу. Просто чудо-проволока! Скоро я до вас уже доберусь, братья.

– Кинь в него гранату, – услышал он все тот же неугомонный голос. – Говорю тебе: это самое разумное, что можно сделать.

– Братья, – сказал Андрес, весь взмокший от пота и отдававший себе отчет в том, что сторонник «разумных» решений вполне способен в любой момент швырнуть в него гранатой, – дело не во мне, плевать на меня.

– Вот с этим я согласен, – вставил любитель метать гранаты.

– И ты прав, – поддакнул ему Андрес. Он осторожно перебирался через третий ряд проволочных заграждений и уже находился у самой насыпи. – Я в любом случае никакой важности не представляю, но дело мне поручено важное. Muy, muy serio[148].

– Ничего важнее свободы нет! – крикнул любитель метать гранаты. – Ты что, считаешь, что есть что-то важнее свободы? – угрожающе спросил он.

– Нет, друг, – с облегчением ответил Андрес, преодолев наконец заграждение. Теперь он увидел, что имеет дело с оголтелыми, теми, что носят черно-красные шарфы. – Viva la Libertad!

– Viva la F. A. I! Viva la C. N. T![149] – хором закричали ему из-за насыпи. – Viva el anarco-sindicalismo y la Libertad![150]

– Viva nosotros! Да здравствуем мы! – закричал в ответ Андрес.

– Наш, – сказал гранатометчик. – А ведь я чуть его не убил этой штуковиной.

Он посмотрел на гранату, зажатую в руке, и растрогался, увидев Андреса, перебравшегося через насыпь. Не выпуская гранаты, он обнял его так, что граната уперлась Андресу в лопатку, и расцеловал в обе щеки.

– Я рад, что с тобой ничего не случилось, брат, – сказал он. – Очень рад.

– Где твой командир? – спросил Андрес.

– Я тут командир, – ответил мужчина. – Дай-ка посмотреть твои документы.

Он понес документы Андреса в блиндаж, чтобы рассмотреть их при свете свечи. Это были сложенный в несколько раз трехцветный, как флаг Республики, кусочек шелка с печатью S. I. M.[151] в середине; Salvoconducto, то есть пропуск, в котором были проставлены его имя, возраст, рост и место рождения; листок из блокнота, на котором Роберт Джордан указал порученное Андресу задание, удостоверив его своим штампом S. I. M., и наконец четыре сложенных листа бумаги с донесением Гольцу, обвязанные шнурком и запечатанные воском с оттиском все той же его резиновой печати S. I. M., вмонтированной в деревянную оснастку.

– Такие я видел, – сказал командир поста, возвращая Андресу шелковый лоскут. – Такие есть у вас у всех, это я знаю. Но сам по себе, без этой вот бумажки, он ничего не значит. – Он поднес к глазам пропуск и еще раз прочел его.

– Где ты родился?

– В Вильяконехосе, – ответил Андрес.

– А что там выращивают?

– Дыни, – сказал Андрес. – Это всему свету известно.

– Кого ты там знаешь?

– А что? Ты тоже оттуда?

– Нет. Но я там бывал. А сам я из Аранхуэса.

– Спрашивай о ком угодно.

– Опиши мне Хосе Ринкона.

– Того, у которого винный погребок?