– Я слышал, вы тоже отбываете, – сказал Карков, обнажая в улыбке гнилые зубы.

Генерал вдруг рассердился.

– Да, я тоже. Теперь уже и обо мне болтают. Ничего нельзя сохранить в секрете. Чертовы сплетники. Нашелся бы хоть один человек, умеющий держать язык за зубами, он мог бы спасти страну – если бы сам поверил в то, что может это сделать.

– Ваш друг Прието умеет держать язык за зубами.

– Но он не верит в победу. А как можно победить, не веря в народ?

– Вам виднее, – сказал Карков. – Пойду немного вздремну.

Он покинул прокуренную, гудящую сплетнями гостиную и направился в располагавшуюся позади нее спальню, там он сел на кровать и стянул сапоги. Гул голосов из гостиной доносился и сюда, поэтому он плотнее закрыл дверь и открыл окно. Он не дал себе труда раздеться, поскольку уже в два часа предстояло выезжать через Кольменар, Серседу и Навасерраду на фронт, где Гольц на рассвете должен был начать наступление.

Было два часа утра, когда Пилар разбудила его. Почувствовав прикосновение, он в первый момент подумал, что это Мария, поэтому перекатился на бок лицом к ней и сказал: «Крольчонок». Но тут Пилар тряхнула его за плечо своей здоровенной рукой, и сон вмиг слетел с него, его ладонь уже сжимала рукоятку револьвера, лежавшего у его голого правого бедра, и сам он был – как револьвер со взведенным курком.

Разглядев в темноте, что это Пилар, он посмотрел на свои наручные часы, светящиеся стрелки располагались под острым углом справа от верхней точки циферблата; поняв, что еще только два часа, он спросил:

– Ты чего, женщина?

– Пабло ушел, – ответила ему великанша.

Роберт Джордан натянул брюки и обулся. Мария не проснулась.

– Когда? – спросил он.

– Должно быть, с час тому назад.

– И?

– Он прихватил у тебя кое-что, – жалким голосом сказала женщина.

– Так. Что именно?

– Я не знаю. Иди сам посмотри.

В темноте они направились ко входу в пещеру, нырнули под попону и вошли внутрь. Воздух в пещере был спертым, пропахшим остывшей золой и спящими мужскими телами, Роберт Джордан шел за Пилар, светя фонариком под ноги, чтобы в темноте не наступить на кого-нибудь из спавших на полу. Ансельмо проснулся и спросил:

– Пора?

– Нет, – прошептал в ответ Роберт Джордан. – Спи, старик.

Мешки лежали в изголовье постели Пилар, отгороженной от остальной части пещеры свисающим одеялом. От постели шел затхлый, тошнотворно-сладкий дух высохшего пота, как от постели индейца; Роберт Джордан опустился на нее коленями и направил луч фонаря на мешки. Оба были разрезаны сверху донизу. Переложив фонарь в левую руку, он правой обшарил первый мешок. Сейчас он должен был быть полупустым, потому что в нем Роберт Джордан носил свой спальник. Он и был полупустым. Там еще лежало несколько мотков проволоки, но квадратная деревянная коробка со взрывателем исчезла. Так же, как и коробка из-под сигар, в которой хранилась тщательно завернутая связка детонаторов. А вместе с ними исчезла и жестянка с бикфордовым шнуром и капсюлями.

Роберт Джордан пошарил во втором мешке. Взрывчатки по-прежнему было полно. Не хватало разве что одного брикета.

Он встал и повернулся к женщине. Бывает чувство сосущей пустоты, которое иногда человек ощущает, будучи разбуженным слишком рано утром, оно напоминает предчувствие катастрофы, и сейчас у него было именно такое ощущение, только тысячекратно усиленное.

– И это ты называешь «покараулить мои материалы»? – сказал он.

– Я спала головой на этих мешках, еще и рукой придерживала, – сказала Пилар.

– Хорошо, знать, спала.

– Послушай, он встал ночью, я спросила: «Ты куда, Пабло?» Он ответил: «Отлить, женщина», и я снова заснула. А когда опять проснулась, его не было, я не знала, сколько времени прошло, и подумала, что он пошел лошадей проверить, он часто так делает. А потом, – голос у нее стал совсем несчастным, – когда время шло, а он не возвращался, я забеспокоилась, а забеспокоившись, пощупала, на месте ли мешки, мешки были разрезаны, и я пошла к тебе.

– Идем, – сказал Роберт Джордан.

Они вышли наружу, была еще самая середина ночи, приближения утра совсем не ощущалось.

– Может он пробраться с лошадьми другой дорогой, минуя часового?

– Да, есть еще две дороги.

– Кто дежурит наверху?

– Эладио.

Больше Роберт Джордан не произнес ни слова, пока они не дошли до луга, на котором паслись лошади на привязи. Лошадей было три. Гнедой и серый исчезли.

– Когда приблизительно он ушел от тебя, как думаешь?

– Наверное, час тому назад.

– Ну, значит, так тому и быть, – сказал Роберт Джордан. – Пойду перетащу к себе что осталось от моих мешков и буду досыпать.

– Я покараулю твои вещи.

– Qué va, покараулишь. Один раз уже покараулила.

– Inglés, – сказала женщина. – Я понимаю, что виновата, и сокрушаюсь не меньше, чем ты. Все, что угодно, сделала бы, чтобы вернуть твои вещи. Тебе незачем обижать меня. Пабло предал нас обоих.

Выслушав это, Роберт Джордан осознал, что не может позволить себе роскоши злиться, что ему не с руки ссориться сейчас с этой женщиной. Впереди день, когда им предстоит вместе работать, и два часа с лишком от этого дня уже прошли.

Он положил руку ей на плечо.

– Ничего, Пилар, – сказал он. – То, что пропало, не так уж важно. Придумаем что-нибудь взамен.

– А что он взял?

– Ничего, женщина. Кое-что лишнее, без чего можно обойтись.

– Это было что-то, нужное для взрыва?

– Да. Но взрывать можно и по-другому. А скажи, у самого Пабло не было капсюлей и взрывного шнура? Его ведь, наверное, снабдили ими?

– Он и их унес, – жалобно ответила она. – Я сразу бросилась смотреть. Их тоже нет.

Лесом они вернулись к пещере.

– Поспи, – сказал Роберт Джордан. – Без Пабло будет даже спокойней.

– Я пойду поговорю с Эладио.

– Пабло наверняка проехал другой дорогой.

– Все равно схожу. Подвела я тебя, смекалки мне не хватает.

– Ерунда, – сказал он. – Пойди поспи, женщина. Нам выступать еще до четырех.

Они вошли в пещеру и вытащили из нее мешки, держа с двух сторон обеими руками, чтобы ничего не вывалилось из разрезов.

– Давай я зашью.

– Зашьешь перед отходом, – мягко сказал он. – Я уношу их не потому, что не доверяю тебе, просто иначе не засну.

– Мне надо получить их пораньше, а то не успею зашить.

– Получишь, – ответил он. – Поспи, женщина.

– Нет, – сказала она. – Я подвела тебя, и я подвела Республику.

– Да иди же ты спать, женщина, – мягко сказал он. – Иди поспи хоть немного.

Вершины горной гряды контролировали фашисты. Дальше простиралась долина, никем не занятая, если не считать поста, расположившегося в фермерском доме с прилегающими хозяйственными постройками и сараем, которые они укрепили. Направляясь к Гольцу с донесением от Роберта Джордана, Андрес в темноте обогнул этот пост по широкой дуге. Он знал, где устроена растяжка, приводившая в действие спусковой механизм пулемета, определил в темноте ее местоположение, перешагнул через нее и двинулся вдоль небольшой речушки, окаймленной тополями; ночной ветерок шелестел в их кронах. На ферме, где стоял фашистский пост, закукарекал петух, Андрес оглянулся на ходу и сквозь листву тополей увидел свет, узкой полоской пробивавшийся в нижней части одного из окон дома. Ночь была тихой и ясной, Андрес отклонился от берега ручья и пошел через луг.

Посреди луга с прошлого июля, когда здесь шли бои, стояли четыре стога. Никто их так и не убрал, за год верхушки их просели, и сено стало ни на что не годным.

Перешагивая через очередную растяжку, закрепленную между двумя соседними стогами, Андрес подумал: чистый убыток. Но республиканцам пришлось бы тащить это сено вверх по крутому склону Гвадаррамы, вон там, за лугом, а фашистам оно ни к чему, думал он. У них ни в сене, ни в зерне недостатка нет. У них всего вдоволь. Но завтра утром мы им зададим жару. Уж завтра мы поквитаемся с ними за Сордо. Какие же они все-таки звери! Ну, ничего, завтра утром на дороге пыль будет столбом стоять.