Ну же, Мария, иди сюда. Пожалуйста, иди скорей, мысленно призывал он. Хватит ждать. Теперь уже совершенно не важно, заснули они или нет.

И тут он увидел ее вылезающей из-под попоны, закрывавшей вход в пещеру. Она задержалась на секунду, но он знал, что это она, хотя не видел, что она делает. Он тихонько свистнул, но она продолжала возиться там, у входа, в тени скалы. А потом побежала, что-то держа в руках, он видел ее длинные ноги, бегущие по снегу. Потом она опустилась на колени возле спального мешка, с размаху ткнувшись в Роберта Джордана головой, и отряхнула снег со ступней. Поцеловав его, она протянула ему свою свернутую одежду.

– Положи это рядом со своей подушкой, – сказала она. – Я разделась там, чтобы не терять времени.

– И бежала по снегу босиком?

– Да, – сказала она, – и в одной подвенечной сорочке.

Он крепко прижал ее к себе, и она потерлась головой о его подбородок.

– Не прикасайся к моим ногам, Роберто, – сказала она, – они очень холодные.

– Давай их сюда, я согрею.

– Нет. Они сами быстро согреются. А ты лучше скажи поскорей, что любишь меня.

– Я люблю тебя.

– Как хорошо. Хорошо. Хорошо.

– Я люблю тебя, крольчонок.

– А тебе нравится моя подвенечная сорочка?

– А разве это не та же, что вчера?

– Да. Та же. И это моя подвенечная сорочка.

– Давай сюда ноги.

– Нет, тебе будет неприятно. Они сами согреются. Внутри они теплые. Только сверху холодные от снега. Скажи это еще раз.

– Я люблю тебя, мой крольчонок.

– И я люблю тебя тоже, и я твоя жена.

– Они там уже спят?

– Нет, – сказала она. – Но я больше не могла терпеть. Да какая разница?

– Никакой, – согласился он, всем телом осязая ее длинную, тоненькую, теплую фигурку, прижавшуюся к нему. – Теперь ничто другое не важно.

– Положи мне руку на голову, – попросила она, – а я попробую тебя поцеловать. Ну как, у меня получилось?

– Да, – сказал он. – Сними свою подвенечную сорочку.

– Думаешь, нужно?

– Да, если тебе не будет холодно.

– Qué va, холодно. Я вся горю.

– Я тоже. Но потом тебе не будет холодно?

– Нет. Потом мы с тобой будем как один лесной зверь, так близко друг к другу, что ни один из нас не сможет разобрать, где кто. Разве ты не чувствуешь, что мое сердце – это твое сердце?

– Чувствую. Различить невозможно.

– Вот прислушайся. Я – это ты, ты – это я, и каждый из нас – это мы оба. И я тебя люблю, ох, я так люблю тебя. Разве мы и в самом деле не одно целое? Разве ты этого не чувствуешь?

– Чувствую, – сказал он. – Правда чувствую.

– А теперь прислушайся. У тебя нет другого сердца, кроме моего.

– И других ног, и других ступней, и другого тела.

– Но мы разные, – сказала она. – А я хотела бы, чтобы мы были совсем одинаковые.

– Ты серьезно?

– Да, серьезно. Хочу. И я хотела сказать тебе это.

– Ты серьезно?

– Ну, может, не совсем, – тихо сказала она, уткнувшись губами ему в плечо. – Но мне хотелось это сказать. Раз мы все же разные, то я рада, что ты – Роберто, а я – Мария. Но если тебе захочется поменяться, я поменяюсь с удовольствием и стану тобой, потому что я так тебя люблю.

– Я не хочу меняться. Лучше быть одним целым, но чтобы каждый оставался при этом собой.

– Но сейчас мы станем одним целым, и каждый в отдельности перестанет существовать. – Потом она сказала: – Я буду тобой, даже когда тебя здесь не будет. Ох, как же я тебя люблю, и я должна хорошо о тебе заботиться.

– Мария.

– Да.

– Мария.

– Да.

– Мария.

– О да. Прошу тебя.

– Тебе не холодно?

– Нет. Натяни мешок себе на плечи.

– Мария.

– Я не могу говорить.

– О, Мария. Мария. Мария.

Потом, после, когда, спокойная и счастливая, лежала, касаясь головой его щеки, тесно прижавшись к нему в длинном теплом спальном мешке, куда не проникал холод снаружи, она сказала:

– Тебе хорошо?

– Como tu[97], – ответил он.

– Да. Но днем было по-другому.

– Да.

– А мне так даже больше понравилось. Умирать не обязательно.

– Ojala no – надеюсь, что нет, – сказал он.

– Я не то имела в виду.

– Я знаю. Я знаю, что ты имела в виду. Мы подумали одинаково.

– Тогда зачем ты сказал это, а не то, что подумала я?

– У мужчин голова устроена по-другому.

– Тогда я рада, что мы разные.

– Я тоже. Но я понял то, что ты сказала об умирании. Просто ответил по мужской своей привычке. Но чувствую я то же, что и ты.

– Что бы ты ни делал и что бы ни говорил, я всегда буду считать, что так и должно быть.

– Я люблю тебя, и имя твое люблю – Мария.

– Самое обычное имя.

– Нет, – возразил он. – Оно не обычное.

– Давай теперь поспим? – сказала она. – Я легко засыпаю.

– Давай. – Он почувствовал, как ее длинное легкое тело прильнуло к нему, согревая, успокаивая, прогоняя одиночество, словно по волшебству, простым прикосновением бедер, плеч, ступней, заключая с ним союз против смерти, и он сказал: – Спи спокойно, мой длинный крольчонок.

– Я уже сплю, – ответила она.

– И я сейчас засну. Спи спокойно, любимая.

И он заснул и был счастлив во сне.

Но среди ночи он вдруг проснулся и крепко прижал ее к себе, словно в ней заключалась его жизнь, которую у него хотели отнять. Он обнимал ее, чувствуя, что она – это вся жизнь, которая у него осталась, и так оно и было. Но она спала спокойно, глубоко и не проснулась. Тогда он перевернулся на бок, натянул край мешка ей на голову и, тоже забравшись в мешок с головой, поцеловал ее в шею, потом подтянул покороче шнурок, на котором крепился револьвер, положил его рядом, чтобы он был под рукой, и, лежа в ночной темноте, погрузился в свои мысли.

С приближением рассвета подул теплый ветер, и Роберт Джордан услышал, как тающий снег, срываясь с деревьев, тяжело шлепается на землю. Высунув голову из мешка и сделав первый вдох, он уже знал, что вчерашняя метель была всего лишь капризом здешней природы и к полудню от нее не останется и следа. А потом он услышал глухое шлепанье забитых мокрым снегом лошадиных копыт – какой-то всадник рысью приближался к лагерю. Слышно было, как чехол карабина, поскрипывая кожей, хлопает о седло.

– Мария, – сказал он и тряхнул девушку за плечо, чтобы разбудить. – Не вылезай из мешка.

Одной рукой застегивая пуговицы на рубашке, другой он уже держал револьвер, большим пальцем спуская его с предохранителя. Краем глаза он заметил, как стриженая голова девушки нырнула в мешок, и в этот момент сквозь деревья увидел приближавшегося всадника. Сжавшись в мешке и держа револьвер обеими руками, он прицелился в него. Никогда прежде он этого человека не видел.

Теперь всадник, ехавший на крупном сером мерине, оказался уже почти напротив. На голове у него был берет цвета хаки, на ногах – тяжелые черные ботинки[98], плечи на манер пончо покрывала плащ-палатка. Справа к седлу был приторочен чехол, из которого торчали ствол и длинная дуга обоймы короткоствольной автоматической винтовки. Лицо у всадника было молодое, суровое, и только в этот момент он увидел Роберта Джордана.

Его рука потянулась вниз, к чехлу, и, когда он наклонился, чтобы рывком выхватить из него автомат, Роберт Джордан заметил у него на груди слева алый значок с официальной эмблемой, приколотый поверх плащ-палатки.

Прицелившись в середину груди, чуть ниже значка, Роберт Джордан выстрелил.

Выстрел громко прогремел в тишине заснеженного леса.

Лошадь рванулась вперед как пришпоренная, молодой человек, продолжавший держаться за чехол, вывалился из седла лицом вниз, но его правая нога застряла в стремени. Лошадь понеслась через лес, волоча за собой тело, бившееся о землю. Роберт Джордан поднялся во весь рост, держа револьвер теперь уже в одной правой руке.