– Погода у нас будет подходящей, Inglés, – сказал Пабло Роберту Джордану.

– У нас? – переспросила Пилар. – У нас?

– Да, у нас, – ухмыльнулся Пабло, глядя на нее, и отпил вина. – А что? Я, пока ходил, все обдумал. Почему бы нам не договориться?

– О чем? – спросила женщина. – Теперь-то о чем?

– Обо всем, – ответил ей Пабло. – Например, о мосте. Я теперь с тобой.

– Ты теперь с нами? – спросил его Агустин. – После всего, что наговорил?

– Да, – ответил ему Пабло. – После перемены погоды я с вами.

Агустин покачал головой.

– Погоды, – сказал он и снова покачал головой. – И после того, как я съездил тебе по морде?

– Да. – Пабло ухмыльнулся и провел пальцами по губам. – И после этого тоже.

Роберт Джордан тем временем наблюдал за Пилар. Она смотрела на Пабло, как на какое-то диковинное животное. На ее лице все еще оставалась тень того выражения, которое возникло при упоминании о выколотых глазах. Она тряхнула головой, словно хотела отделаться от него, потом откинула голову назад и сказала, обращаясь к Пабло:

– Послушай.

– Да, женщина?

– Что с тобой происходит?

– Ничего, – ответил Пабло. – Просто я изменил свое мнение. Больше ничего.

– Ты подслушивал у входа, – сказала она ему.

– Да, – признал он, – но ничего не разобрал.

– Ты боишься, что мы тебя убьем.

– Нет, – ответил он, глядя на нее поверх кружки с вином. – Этого я не боюсь. Ты это знаешь.

– Тогда что же с тобой такое? – спросил Агустин. – То ты пьяный, кроешь нас всех, не желаешь иметь ничего общего с делом, которое нам предстоит, злорадствуешь насчет нашей погибели, оскорбляешь женщин, мешаешь нам по-всякому…

– Я был пьяный, – перебил его Пабло.

– А теперь…

– А теперь я протрезвел, – сказал Пабло, – и передумал.

– Может, кто тебе и поверит, только не я, – сказал Агустин.

– Можешь не верить, – сказал Пабло. – Но никто, кроме меня, не проведет тебя до Гредоса.

– До Гредоса?

– Это единственное место, куда можно будет податься после моста.

Вопросительно глядя на Пилар, Роберт Джордан поднес руку к правому, не видному Пабло уху и постучал по нему пальцем.

Женщина понимающе кивнула, потом еще раз, сказала что-то Марии, и та подошла к Роберту Джордану.

– Она говорит: «Конечно, он слышал», – шепнула Мария в ухо Роберту Джордану.

– Значит, Пабло, – степенно произнес Фернандо, – теперь ты с нами и одобряешь взрыв моста?

– Да, друг, – ответил Пабло, глядя прямо в глаза Фернандо и решительно кивая.

– Это честно? – спросил Простак.

– De veras[75], – ответил ему Пабло.

– И ты думаешь, что все получится? – спросил Фернандо. – Теперь ты в это веришь?

– Конечно, – сказал Пабло. – А ты разве не веришь?

– Я-то верю, – ответил Фернандо, – но я никогда не теряю уверенности.

– Больше не могу – ухожу, – не выдержал Агустин.

– Там холодно, – дружелюбно предупредил его Пабло.

– Может, там и холодно, – ответил ему Агустин, – но оставаться в этом manicomio[76] больше мо́чи нет.

– Не называй нашу пещеру сумасшедшим домом, – сказал Фернандо.

– Это не просто manicomio, а manicomio для свихнувшихся преступников, – ответил Агустин. – И я ухожу отсюда, пока сам не свихнулся.

Это напоминает карусель, думал Роберт Джордан. Только не такую карусель, которая быстро кружится под звуки каллиопы[77] и где дети сидят верхом на коровках с позолоченными рогами, а другие дети, рядом, ловят кольца на шпажки, а ранние сумерки авеню дю Мэн освещает голубоватый свет газовых фонарей, и повсюду расставлены лотки, с которых торгуют жареной рыбой, и вертится «колесо удачи», хлопая кожаными язычками по столбикам с номерами ячеек, а рядом кучками громоздятся пакетики с кусковым сахаром, предназначенные для призов. Нет, не такую карусель, хотя и здесь люди тоже ждут, как те мужчины в кепи и женщины в вязаных свитерах, без шляп, с сияющими в газовом свете волосами, которые стоят перед вращающимся «колесом удачи» и, не отрывая глаз, следят, когда оно остановится. Да, люди такие же – колесо другое. Это колесо поднимается вертикально и при этом еще вертится.

К настоящему моменту оно сделало уже два круга. Это огромное колесо установлено под углом к горизонтальной поверхности; каждый раз, совершив полный оборот, оно останавливается в исходной точке. И призов здесь нет, подумал он, и никто не сядет на это колесо по собственной воле. А ты каждый раз громоздишься на него и совершаешь полный круг, вовсе того не желая. Только один оборот; один длинный путь по замкнутой эллиптической линии, с одновременным подъемом и падением – и ты уже там, откуда стартовал. Вот и мы сейчас опять в исходной точке, подумал он, и ничто по-прежнему не улажено.

В пещере было тепло, ветер снаружи утих. Роберт Джордан сидел за столом, раскрыв перед собой блокнот, и вычислял технические параметры взрыва моста. Он набросал три чертежа, выписал формулы, на двух отдельных схемах изобразил технику взрыва предельно просто, как для ребенка, чтобы Ансельмо смог завершить дело, если в ходе операции с ним самим что-нибудь случится. Закончив чертежи, он внимательно проверил их.

Пока он работал, Мария сидела рядом, заглядывая ему через плечо. От его внимания ни на миг не ускользало присутствие Пабло, сидевшего на другом конце стола, и остальных – те играли в карты, переговариваясь между собой; запах готовящейся на огне пищи сменился теперь в пещере запахом чадящих углей и мужским, с металлическим привкусом, запахом табака, красного вина и давно не мытых тел, поэтому, когда Мария, увидев, что он заканчивает работу, положила руку рядом с ним на стол, он поднес ее ладонь к лицу и с удовольствием вдохнул запах водяной свежести и простого мыла, исходивший от нее после мытья посуды. Не взглянув на девушку, он положил ее руку обратно на стол рядом со своей и продолжил работу, не заметив, как покраснела Мария. Она не убрала руку, но он больше к ней не прикасался.

Закончив техническую схему взрыва, он открыл чистую страницу и начал писать поэтапные приказы, касавшиеся проведения операции. Голова работала ясно, четко, и изложенным он остался доволен. Исписав две страницы, он внимательно их перечитал.

Думаю, это все, сказал он себе. Все предельно ясно, и, кажется, ничто не упущено. Два поста будут ликвидированы, мост взорван в соответствии с приказом Гольца, и на этом моя ответственность заканчивается. А история с Пабло, к которой я предпочел бы не иметь никакого отношения, так или иначе разрешится. Будет Пабло, не будет Пабло – мне все равно. Больше я на это колесо садиться не намерен. Дважды пытался, и дважды оно возвращало меня туда, откуда я начинал, третьей попытки не будет.

Он закрыл блокнот и посмотрел на Марию.

– Hola, guapa, – сказал он ей. – Ты что-нибудь во всем этом поняла?

– Нет, Роберто, – ответила девушка и накрыла ладонью его руку, в которой он все еще держал карандаш. – Ты закончил?

– Да. Теперь все определено и расписано.

– Что это ты там делал, Inglés? – спросил Пабло с другого конца стола. Глаза у него снова были мутными.

Роберт Джордан пристально вгляделся в него. Не приближайся к колесу, предупредил он себя. Не садись на него. Кажется, оно снова начинает вертеться.

– Разрабатывал план операции, – вежливо ответил он.

– Ну и как? – спросил Пабло.

– Очень хорошо, – сказал Роберт Джордан. – Все очень хорошо.

– А я разрабатывал план отступления, – сказал Пабло. Роберт Джордан перевел взгляд с пьяных свинячьих глазок на миску. Та почти опустела.

Держись подальше от колеса, снова сказал он себе. Пабло опять пьян. Это несомненно. Не лезь на колесо. А разве Грант, по слухам, не был почти постоянно пьян во время Гражданской войны? Конечно, был. Думаю, Гранта взбесило бы сравнение с Пабло, если бы он мог его увидеть. Еще Грант не выпускал изо рта сигару. Надо будет раздобыть где-нибудь сигару для Пабло. Вот чего не хватает этому лицу, чтобы портрет был завершен: полуизжеванной сигары. Где бы достать для него сигару?