– И как успехи? – все так же вежливо спросил Роберт Джордан.
– Очень хорошо, – ответил Пабло и серьезно, рассудительно кивнул. – Muy bien.
– Что-нибудь придумал? – спросил Агустин оттуда, где шла карточная игра.
– Да, – ответил Пабло. – У меня есть разные мысли.
– И откуда ж ты их выловил? Уж не из этой ли миски? – спросил Агустин.
– Может быть, – ответил Пабло. – Как знать? Мария, сделай милость, налей в миску вина.
– Ну да, в бурдюке, должно́, тоже найдутся прекрасные мысли, – сказал Агустин, возвращаясь к игре. – Почему бы тебе не влезть в него самому и не поискать?
– Нет, – спокойно ответил Пабло. – Я ищу их в миске.
Он тоже не собирается садиться на колесо, подумал Роберт Джордан. Оно вертится вхолостую. Думаю, слишком долго на нем никому кататься нельзя. Забава может оказаться смертельной. Я рад, что мы с него соскочили. Раза два я на нем уже чувствовал головокружение. Но именно на такой штуке пьяницы и по-настоящему злые и жестокие люди укатываются до смерти. Тебя несет по кругу и вверх, траектория всегда разная, а потом все равно сбрасывает вниз. Пусть себе вертится, подумал он. Меня на него больше не заманишь. Нет, сэр, генерал Грант, я больше в эти игры не играю.
Пилар сидела у очага, ее стул был развернут так, что, заглядывая через плечо, она могла видеть карты двух сидевших к ней спиной игроков. Она следила за игрой. Вот тебе и мгновенный переход от убийственной беспощадности к обычной семейной жизни – невероятно, думал Роберт Джордан. Колесо снова внизу – и ты попался. Но я с этого колеса соскочил навсегда, напомнил он себе. И никто меня больше на него не затащит.
Всего два дня назад я еще и понятия не имел о существовании Пилар, Пабло и остальных, думал он. В мире не было никакой Марии. И тот мир, надо признать, был куда проще. У меня имелся приказ Гольца, абсолютно ясный и казавшийся выполнимым, хотя он и предполагал некоторые трудности и был чреват определенными последствиями. После взрыва моста я должен был либо вернуться, либо не вернуться обратно на фронт, и если предстояло вернуться, я собирался попросить разрешения провести несколько дней в Мадриде. Никаких отпусков на этой войне никому не дают, но я уверен, что два-три дня получить смог бы.
В Мадриде я бы купил кое-какие книги, отправился в отель «Флорида», поселился там и принял горячую ванну, думал он. Потом послал бы швейцара Луиса за бутылкой абсента – если ему удастся раздобыть ее в «Мантекериас Леонесас» или в каком-нибудь другом месте, не в «Гран Виа», – а потом, после ванны, лежал бы в постели и, под бокал-другой абсента, читал; а потом я бы позвонил в «Гейлорд» и узнал, можно ли там пообедать.
В «Гран Виа» ему есть не хотелось, потому что кормили там неважно, да и опаздывать туда нельзя – не достанется даже и неважной еды. Кроме того, там всегда слишком много знакомых газетчиков, а ему вовсе не улыбалось все время следить за собой, чтобы не сболтнуть лишнего. Он хотел выпить абсента и чтобы захотелось поговорить, а тогда он отправился бы в «Гейлорд» обедать с Карковым, кормят там отлично, и пиво у них настоящее, и он смог бы узнать, что происходит на этой войне.
Когда он впервые попал в «Гейлорд» – мадридский отель, который заполонили русские, – он ему не понравился, потому что показался слишком помпезным, и кухня там была слишком роскошная для находившегося в осаде города, и разговоры – слишком циничные для военного времени. Но я очень легко поддался разврату, подумал он. Почему бы не позволить себе вкусно поесть, раз это возможно, если ты только что вернулся после чего-то вроде того, что будет здесь? И разговоры, которые он поначалу счел циничными, оказались на поверку куда как правдивыми. Когда здесь все закончится, подумал он, будет что рассказать в «Гейлорде». Да, когда здесь все закончится.
А можно взять с собой в «Гейлорд» Марию? Нет. Нельзя. Но ее можно будет оставить в отеле, она примет горячую ванну и будет ждать его возвращения. Да, так и надо будет поступить, а после того как ты расскажешь о ней Каркову, можно будет и привести ее с собой, потому что всем будет любопытно и все захотят ее увидеть.
А может, и вовсе не ходить в «Гейлорд»? Просто прийти пораньше, пообедать в «Гран Виа» и быстро вернуться во «Флориду»? Но ты знаешь, что пойдешь в «Гейлорд», потому что захочешь увидеть все это снова; после здешней жизни ты захочешь опять поесть тамошней еды, приобщиться к тамошнему комфорту и роскоши. А потом ты вернешься во «Флориду», и там будет Мария. Конечно, она будет там, когда все это кончится. Когда все это кончится. Да, когда все это кончится. Если он сделает все хорошо, он заслужит обед в «Гейлорде».
«Гейлорд» являлся тем местом, где можно было встретить прославленных испанских командиров – выходцев из крестьян и рабочих, тех, кто в начале войны, поднявшись из народных недр, занял руководящие посты в армии, не имея никакой военной подготовки; многие из них, как выяснилось, говорили по-русски. Несколько месяцев назад это стало для него первым серьезным разочарованием и породило циничный взгляд на происходящее. Но узнав, в чем дело, он успокоился. Они действительно были крестьянами и рабочими, активно участвовали в революции 1934 года и, когда она провалилась, вынуждены были бежать из страны, а в России их направили учиться в военную академию и в Ленинский институт Коминтерна[78], чтобы дать им необходимое военное образование и подготовить к следующему этапу борьбы.
Да, Коминтерн помог им получить образование. Но во время революции нельзя выдавать непосвященным ни кто тебе помогает, ни того, что ты знаешь больше, чем предполагается. Он это усвоил. Если принципиально твое дело правое, ложь не считается грехом. Однако лжи было много. Поначалу он не придавал этому большого значения, хотя вообще-то ненавидел ложь. Потом, постепенно, это ему стало даже нравиться, поскольку вроде бы свидетельствовало о его причастности, о том, что он свой, не чужак, и все же это очень развращало.
Именно там, в «Гейлорде», вспоминал он, ты узнал, что Валентин Гонсалес, которого называли Эль Кампесино, то есть крестьянин, крестьянином никогда не был, а был он сержантом Испанского иностранного легиона, дезертировал и сражался на стороне Абд эль-Керима[79]. В этом тоже ничего страшного не было. Почему бы и нет? В такой войне нужны лидеры из крестьян, причем с самого начала, но имевшиеся крестьянские вожаки недалеко ушли от Пабло. Не ждать же прихода настоящего крестьянского предводителя, в котором к тому же, даже появись он, могло оказаться слишком много от крестьянина. Поэтому приходилось создавать таких вождей. Правда, судя по внешнему виду Кампесино, каким он его увидел – с черной бородой, толстыми негроидными губами и лихорадочным, пронзительным взглядом, – от него можно было ожидать неприятностей не меньше, чем от исконного крестьянского предводителя. В последнюю встречу у него создалось впечатление, что Кампесино твердо уверовал в собственную славу и в то, что он и впрямь крестьянин. Он был храбрым – трудно сыскать храбрее – и жестким человеком. Но, Боже праведный, до чего же он любил разглагольствовать! А когда возбуждался, был способен сказать что угодно, независимо от последствий, которые могла иметь его несдержанность. И она уже такие последствия имела, причем неоднократно. Тем не менее он показывал себя превосходным бригадным командиром в ситуациях, которые представлялись безнадежными. Он никогда не сознавал, что ситуация безнадежна, а если она и была таковой, умел выбраться из нее с боем.
В «Гейлорде» можно было также встретить простого каменщика Энрике Листера из Галисии, который командовал дивизией и тоже говорил по-русски. А еще краснодеревщика Хуана Модесто из Андалусии, которого только что назначили командовать армейским корпусом. Он тоже русскому научился не в своем Пуэрто-де-Санта-Мария, если только там не было курсов Берлица и местные краснодеревщики не имели обыкновения их посещать. Из всех молодых командиров он пользовался самым большим доверием у русских, поскольку был преданным партийцем, стопроцентным, как они говорили, щеголяя этим американизмом. Он был куда менее неотесанным, чем Листер или Эль Кампесино.
