– Естественно.

– Бритоголовый, толстобрюхий, и глаз у него косит.

– Ну, вижу, что документы у тебя действительные, – сказал командир и вернул Андресу бумаги. – Но что ты делаешь там, на их стороне?

– Перед началом движения наш отец обосновался в Вильякастине, – сказал Андрес, – за горами, в долине. Там-то нас движение и застало. Я с самого начала воевал в отряде Пабло. Но, послушай, друг, я очень спешу – это донесение надо доставить срочно.

– А что там, на фашистской стороне, происходит? – спросил командир. Сам он никуда не спешил.

– Сегодня было много tomate, – с гордостью сообщил Андрес. – Весь день на дороге пыль столбом стояла. Сегодня полностью разбили отряд Глухого.

– А кто такой Глухой? – неодобрительно поинтересовался командир.

– Вожак одного из лучших в этих горах отрядов.

– Вам бы всем надо перейти на республиканскую территорию и вступить в армию, – сказал офицер. – Вся эта дурацкая партизанщина – чепуха. Все вы должны перейти сюда, к нам, и подчиниться нашей дисциплине борцов за свободу. А уж если потребуется послать туда партизан, мы сами их пошлем.

Андрес обладал почти непробиваемым терпением. Он спокойно выдержал то, как ему пришлось продираться через проволочное заграждение. И этот допрос ничуть не вывел его из себя. Он считал совершенно нормальным, что этот человек, который не понимает ни их, ни того, что они делают, задает идиотские вопросы, ничего неожиданного в этом не было. Как и в том, что все тут будет делаться очень медленно. Но сейчас ему нужно было срочно идти.

– Послушай, compadre[152], – сказал он. – Очень может быть, что ты прав. Но у меня приказ доставить этот пакет генералу, командующему Тридцать пятой дивизией, которая на рассвете начинает наступление здесь, в горах, а уже глубокая ночь, и мне надо идти как можно быстрей.

– Какое наступление? Что ты знаешь о наступлении?

– Ничего. Я ничего не знаю. Но я должен поскорей добраться до Навасеррады, а оттуда – дальше. Не отправишь ли ты меня к своему начальнику, который, может, даст мне какой-нибудь транспорт, чтобы туда доехать? Пошли со мной кого-нибудь из своих людей, чтобы не было задержки в дороге.

– Что-то не верится мне во все это, – сказал офицер. – Может, и впрямь следовало застрелить тебя еще там, перед заграждением?

– Ты же видел мои документы, товарищ, и я объяснил тебе, какое у меня задание, – терпеливо сказал Андрес.

– Документы и подделать недолго, – ответил офицер. – А такое задание любой фашист может придумать. Я сам пойду с тобой к командиру.

– Хорошо, – согласился Андрес. – Идем. Только быстро.

– Эй, Санчес, остаешься за меня, – сказал офицер. – Ты не хуже меня знаешь, что делать. А я поведу этого так называемого товарища к командиру.

Они двинулись вдоль пустого окопа по ту сторону гребня, и в темноте Андрес учуял зловоние, шедшее от зарослей орляка на склоне, которые, видимо, загадили защитники этой высоты. Ему не нравились эти люди, они напоминали ему опасных детей: неопрятных, плохо пахнущих, недисциплинированных, добрых, преданных, глупых и невежественных, но в любом случае опасных, потому что они были вооружены. Сам Андрес в политике ничего не смыслил, просто стоял за Республику. Он много раз слышал разговоры этих людей, и часто то, что они говорили, казалось ему красивым и правильным, но сами они ему не нравились. Какая же это свобода, если человек гадит и даже не закапывает, думал он. Нет на свете животного свободней кошки, но она всегда за собой закапывает. Кошка и есть лучший анархист. А этих, пока они не научатся у кошки прибирать за собой, я не могу уважать.

Шедший впереди него офицер внезапно остановился.

– Твой карабин еще при тебе? – спросил он.

– Да, – ответил Андрес. – А что?

– Дай-ка его мне, – велел офицер. – А то, не ровен час, ты мне еще в спину выстрелишь.

– Зачем? – спросил Андрес. – Зачем мне стрелять тебе в спину?

– А кто тебя знает? – сказал офицер. – Я никому не доверяю. Давай сюда карабин.

Андрес снял ружье с плеча и отдал ему.

– Ну, если тебе так хочется тащить его… – сказал он.

– Вот так-то лучше, – ответил офицер. – Надежней.

И они пошли дальше вниз по склону в темноте.

Роберт Джордан лежал с девушкой в спальном мешке и следил за временем по часам. Оно шло медленно, почти незаметно, потому что часы у него были маленькими и секундной стрелки он не видел. Но, вглядываясь в минутную, обнаружил, что, если сосредоточиться, можно заметить ее движение. Голова девушки покоилась под его подбородком, и каждый раз, поворачивая голову, чтобы посмотреть на часы, он щекой ощущал ежик ее волос, мягкий, живой и шелковистый, как куний мех под ладонью, когда, разжав клешни капкана, достаешь из него куницу и ласково поглаживаешь ее. Когда щека скользила по волосам Марии, к горлу подступал ком, а когда он обнимал ее, по всему телу разливалась томительная пустота. Он опустил голову пониже, чтобы лучше рассмотреть тонкое острие светящегося дротика, медленно ползущего вверх по левой стороне циферблата. Теперь он ясно видел неукоснительное движение стрелки и теснее прижимал к себе Марию, словно надеясь этим замедлить его. Он не хотел ее будить, но в эти последние оставшиеся у них часы не мог заставить себя отстраниться от нее, он то и дело касался губами ее шеи и скользил ими вверх, ощущая нежную гладкость кожи и мягкость волос. Не переставая следить за стрелкой, медленно кружившей по циферблату, он крепче прижал Марию к себе, скользнул кончиком языка от ее щеки к мочке уха и обвел прелестные извилины ушной раковины вплоть до изящной твердой верхней дуги; язык у него дрожал. Эта дрожь эхом отдавалась в томительной пустоте, заполонившей все его тело, а глаза не отрывались от циферблата, на котором стрелки уже стояли под острым углом, приближая время к назначенному часу. И тогда он повернул к себе голову все еще спящей Марии и коснулся губами ее губ. Так они лежали: он легко и нежно водил губами по ее сомкнутому во сне рту, едва задевая его. Потом он обнял ее крепче и почувствовал, как по ее длинному, легкому, прекрасному телу пробежала дрожь, она вздохнула во сне и, по-прежнему не просыпаясь, тоже обняла его, а потом, уже проснувшись, прижалась к нему губами сильно, настойчиво, и он сказал:

– А как же боль?

А она ответила:

– Нет больше никакой боли.

– Крольчонок…

– Не надо, ничего не говори.

– Крольчонок мой.

– Молчи. Молчи.

И они снова были вместе, и никто уже не смотрел на часы, и они знали: нет ничего такого, что случится с одним и не случится с другим, и нет ничего большего, чем то, что происходит сейчас, это – всё и навсегда; это то, что было, что есть и что будет, что бы ни случилось. То, что, как казалось, не было им дано, теперь было. Это есть у них сейчас, и было прежде, и будет всегда, и сейчас оно есть, есть, есть. О, оно есть сейчас, сейчас, сейчас, в этом единственном сейчас, в сейчас, которое выше всех прочих сейчас, и нет никакого другого сейчас, кроме тебя сейчас, и это сейчас – твой пророк. Ныне и во веки веков. Длись же, это сейчас, сейчас, потому что никакого другого сейчас, кроме этого, нет. Да, сейчас. Сейчас, пожалуйста, сейчас, только сейчас, не надо ничего другого, только это сейчас; где ты, а где я, где каждый из нас, не различить, и никогда нельзя будет различить; только это сейчас; и отныне навсегда, пожалуйста, пусть будет это сейчас, всегда сейчас, потому что сейчас это всегда только сейчас; сейчас есть только сейчас, никакого другого сейчас, кроме этого, не существует, только то, которое длится сейчас, вздымаясь, мчась, как парус, уносясь, кружа, паря́, дальше, дальше, все дальше; один и один равняется одному, мы – одно, одно, все еще одно, все еще одно, убывающее одно, мягкое одно, щемящее одно, чуткое одно, счастливое одно, великодушное одно, одно, которым надо дорожить, единственное сейчас на свете одно с локтями, вдавленными в срезанные и измятые ветки, пахнущие сосновой смолой и ночью, а потом в самоё землю, перед лицом неминуемого утра грядущего дня. Потом он сказал – потому что все остальное было только у него в голове, невысказанное, – он сказал: