– А ты как поживаешь, Элисио? – спросила его Пилар, мужчина уже садился в седло.

– А что мне сделается? – грубо ответил он. – Кончай болтать, женщина, дело делать надо.

Пабло сел на великана-гнедого.

– Закрой рот, и все – за мной, – сказал он. – Я отведу вас туда, где мы оставим лошадей.

Пока Роберт Джордан спал, пока обдумывал, как взорвать мост при новых обстоятельствах, пока он был с Марией, Андрес медленно продвигался вперед. До республиканской территории он шел, минуя фашистские заграждения, настолько быстро, насколько может идти в темноте здоровый крепкий крестьянин, хорошо знающий местность. Но как только он попал на территорию Республики, все страшно замедлилось.

Теоретически, стоило ему показать пропуск, выданный Робертом Джорданом и скрепленный печатью S. I. M., и удостоверение с той же печатью, и его должны были незамедлительно пропускать повсюду, чтобы он мог поскорее добраться до места назначения. Но первый же командир роты, с которым ему пришлось столкнуться на передовой, отнесся к его миссии с тупой и непробиваемой подозрительностью.

Этот ротный повел Андреса в штаб батальона, где уже батальонный командир, до начала движения бывший парикмахером, лично выслушав рассказ о его задании, горячо взялся за дело. Этот батальонный командир, которого звали Гомес, отругал ротного за глупость, похлопал Андреса по спине, угостил плохим коньяком и сообщил, что сам он, бывший брадобрей, всегда хотел стать guerrillero. Потом он поднял своего адъютанта, передал ему командование батальоном и послал дневального за мотоциклистом, велев разбудить его. Он не отправил Андреса в штаб бригады с мотоциклистом, а решил сам отвезти его, чтобы ускорить дело; Андрес сел позади него, вцепился в переднее сиденье, и они с ревом, подскакивая на изрытой воронками горной дороге, с обеих сторон окаймленной двойными рядами больших деревьев, помчались вперед; луч света от передней фары мотоцикла выхватывал из темноты побеленные снизу стволы деревьев, кора которых вместе с известкой была во многих местах ободрана и разорвана осколками снарядов и пулями еще в первое лето войны, когда на этой дороге шли тяжелые бои. Они въехали в маленький курортный городок, где в доме с развороченной крышей находился штаб бригады, Гомес, как бывалый мотогонщик, резко остановил свой мотоцикл и прислонил его к стене дома, из которого вышел заспанный часовой, при виде Гомеса вставший по стойке «смирно». Гомес протиснулся мимо него в большую комнату, стены которой были увешаны картами; за столом с настольной лампой, двумя телефонными аппаратами и газетой «Мундо обреро», прикрыв глаза зеленым козырьком, сидел очень сонный офицер.

Офицер поднял голову, посмотрел на Гомеса и сказал:

– Ты чего явился? Никогда не слыхал, что существует телефон?

– Мне нужно повидать подполковника, – сказал Гомес.

– Он спит, – ответил офицер. – Я еще за милю увидел на дороге свет от твоей фары. Ты что, хочешь, чтоб нас снарядами накрыло?

– Позови подполковника, – сказал в ответ Гомес. – У нас очень важное дело.

– Говорю же тебе – спит он, – повторил офицер. – А что это за бандит с тобой? – Он кивнул на Андреса.

– Это guerillero с той стороны фронта, у него донесение чрезвычайной важности для генерала Гольца, командующего наступлением, которое состоится на рассвете за Навасеррадой, – взволнованно и серьезно объяснил Гомес. – Ради бога, разбуди Teniente-Coronel.

Офицер унылым взглядом посмотрел на него из-под зеленого целлулоида.

– С ума вы, что ли, все посходили? – сказал он. – Ни про какого генерала Гольца и ни про какое наступление я знать ничего не знаю. Забирай своего охотника и езжай обратно в батальон.

– Говорят тебе – разбуди Teniente-Coronel, – повторил Гомес, и Андрес заметил, как сжались у него губы.

– Иди ты знаешь куда, – лениво огрызнулся офицер и отвернулся.

Гомес вынул из кобуры свой тяжелый девятимиллиметровый «стар» и приставил его к плечу офицера.

– Разбуди его, ты, фашистская сволочь, – сказал он. – Разбуди – или я пристрелю тебя.

– Успокойся, – сказал офицер. – Какие вы, парикмахеры, нервные.

В свете настольной лампы Андрес увидел, какой ненавистью исказилось лицо Гомеса. Но он лишь повторил:

– Разбуди его.

– Дневальный! – крикнул офицер раздраженным голосом.

В дверях появился солдат, отдал честь и, получив приказание, вышел.

– У него сегодня невеста гостит, – сказал офицер и снова опустил глаза в газету, которую читал до их появления. – Не сомневаюсь, что он будет счастлив вас видеть.

– Вот именно такие, как ты, мешают нам выиграть войну, как мы ни стараемся, – сказал Гомес штабному.

Офицер не обратил на его слова никакого внимания. Продолжая читать, он невзначай, словно про себя, заметил:

– Какая чудна́я газета.

– Чего б тебе тогда не читать El Debate? Это газета как раз для тебя.

Гомес назвал главную консервативно-католическую газету, выходившую в Мадриде до начала движения.

– Ты не забывай, что я старше тебя по званию, и, если напишу на тебя рапорт, он будет иметь вес, – ответил офицер, не поднимая головы. – Я никогда не читал El Debate. Не возводи напраслину.

– Ну, ясное дело. Ты читал А. В. С.[166], – сказал Гомес. – Наша армия до сих пор не избавилась от такой гнили, как ты. От вас, кадровиков. Но это не навсегда. Мы сейчас, как в клещах, между невеждами и циниками. Но первых мы обучим, а от вторых избавимся.

– Ты хотел сказать «вычистим», – все так же не поднимая головы, уточнил офицер. – Вот тут пишут, что твои расчудесные русские снова провели чистки. В наши времена они прочищают лучше английской соли.

– Да как ни назови, – вспылил Гомес, – как ни назови, все одно: таких, как ты, надо ликвидировать.

– Ликвидировать, – презрительно повторил офицер, словно разговаривал сам с собой. – Вот еще новое словечко, не существующее в кастильском языке.

– Ну, тогда расстрелять, – сказал Гомес. – Это вполне кастильское слово. Теперь понятно?

– Да, друг, только не надо так громко кричать. Кроме Teniente-Coronel тут, в штабе бригады, есть и другие люди, они тоже спят, и мне уже надоели твои бурные эмоции. Вот почему я всегда предпочитал бриться сам. Никогда не любил болтовни.

Взглянув на Андреса, Гомес покачал головой. От ярости и ненависти слезы блестели у него в глазах. Но он лишь тряхнул головой и ничего больше не сказал, отложил разговоры на потом. За те полтора года, в течение которых он поднялся до командира батальона здесь, в Сьерре, у него многое накопилось в душе, но сейчас, когда подполковник в одной пижаме вошел в комнату, он взял себя в руки, встал по стойке «смирно» и отдал честь.

Подполковник Миранда, низкорослый человек с серым лицом, всю жизнь прослуживший в армии, испортивший отношения с женой, которая в конце концов ушла от него, пока он портил себе желудок в Марокко, стал республиканцем, когда понял, что добиться официального развода не сможет (о том, чтобы вылечить желудок, и речи не было), и вступил в Гражданскую войну в звании подполковника. Желание у него было одно: закончить войну в том же звании. Он хорошо защищал Сьерру и хотел, чтобы его оставили в покое, позволив и впредь защищать ее, если понадобится. На войне он чувствовал себя гораздо здоровее, возможно, благодаря вынужденному ограничению в мясных блюдах; у него был огромный запас питьевой соды, по вечерам он пил виски, а его двадцатитрехлетняя любовница, как почти все девушки, ставшие milicianas в июле предыдущего года, ждала ребенка; вот этот подполковник и вошел сейчас в комнату, кивком ответил на приветствие Гомеса и протянул ему руку.

– Что привело тебя сюда, Гомес? – спросил он и, повернувшись к сидевшему за столом офицеру, который был начальником его оперативного отдела, попросил: – Пепе, дай мне, пожалуйста, папиросу.