– Присядь. Я не прошу у тебя никаких обещаний, потому что чему быть, того не миновать. Но если ты не заберешь ее отсюда, тогда дай мне слово.

– Почему именно в этом случае?

– Потому что я не хочу, чтобы она здесь с ума сходила, когда ты уйдешь. Я уже видела ее в таком состоянии и больше не хочу, у меня и других забот хватает.

– Покончим с мостом – заберем, – сказал Роберт Джордан. – Если только останемся живы, обязательно заберем.

– Мне не нравится, как ты говоришь. Такие речи удачи не приносят.

– Я говорю так только для того, чтобы мое обещание не оказалось пустым, – сказал Роберт Джордан. – А вообще я не из тех, кто всегда ждет худшего.

– Дай-ка мне свою руку, – сказала женщина.

Роберт Джордан протянул ей ладонь, она взяла ее своими крупными руками, потерла большим пальцем, внимательно вгляделась в нее, потом отпустила и встала. Он тоже встал, и она посмотрела на него без улыбки.

– Что ты там увидела? – спросил он. – Не бойся меня напугать, я все равно в это не верю.

– Ничего, – ответила она. – Ничего я там не увидела.

– Нет, что-то увидела. Мне просто любопытно. Я в такие вещи все равно не верю.

– А во что ты веришь?

– Много во что, но не в это.

– Так во что же?

– В свою работу, например.

– Да, это я увидела.

– Скажи мне, что еще ты увидела?

– Больше ничего, – с горечью ответила она. – Ты сказал, что взорвать мост будет очень трудно?

– Нет. Я сказал, что это очень важно.

– Но может оказаться и трудно?

– Да. А теперь я собираюсь пойти посмотреть на него. Сколько у вас тут людей?

– Сто́ящих – пятеро. От цыгана никакого проку, хоть человек он неплохой. Сердце у него доброе. На Пабло больше нельзя положиться.

– А сколько сто́ящих у Глухого?

– Человек восемь. Узнаем сегодня вечером. Он придет сюда. Глухой – человек очень толковый. И у него тоже есть динамит. Правда, немного. Поговоришь с ним сам.

– Ты за ним посылала?

– Нет, он каждый вечер приходит. Мы же соседи. Он – друг, не только товарищ.

– И что ты о нем думаешь?

– Он очень хороший человек. И очень толковый. В деле с поездом показал себя с самой лучшей стороны.

– А как насчет других отрядов?

– Если вовремя предупредить, в них можно набрать с полсотни относительно надежных бойцов.

– Насколько надежных?

– В зависимости от того, насколько опасной будет ситуация.

– А сколько имеется патронов на каждую винтовку?

– Может, десятка по два. Смотря сколько они прихватят на дело. Если, конечно, вообще придут. Ты ж понимаешь, что от взрыва моста – ни денег, ни добычи, а опасность, хоть ты и не говоришь о ней, очень велика, и после, должно быть, многим придется уйти с этих гор. Так что многие будут против подрыва моста.

– Ясно.

– Поэтому лучше без надобности об этом не распространяться.

– Согласен.

– Ну, в таком случае вечером, после того как ты осмотришь мост, поговорим об этом с Глухим.

– Я пойду с Ансельмо.

– Тогда разбуди его. Карабин нужен?

– Спасибо. Было бы неплохо, но я им все равно не воспользуюсь. Я иду осматривать, а не поднимать шум. Спасибо за то, что ты мне рассказала. Мне очень понравился твой разговор.

– Я стараюсь говорить начистоту.

– Тогда скажи, что ты увидела на моей руке.

– Нет. – Она решительно тряхнула головой. – Я ничего не увидела. Иди на мост. А я пригляжу за твоим снаряжением.

– Прикрой его, и чтобы никто к нему не прикасался. Пусть лучше остается здесь, а не в пещере.

– Оно будет прикрыто, и никто до него не дотронется, – заверила жена Пабло. – Иди на свой мост.

– Ансельмо, – позвал Роберт Джордан, трогая за плечо старика, который спал, подложив руки под голову.

Тот открыл глаза и сказал:

– Да. Конечно. Идем.

Держась в тени, осторожно, от дерева к дереву, они прошли последние двести ярдов крутого склона и сквозь ближние сосны всего ярдах в пятидесяти от себя увидели мост. Под послеполуденным солнцем, которое все еще висело над коричневым склоном горы, мост на фоне голого ущелья казался почти черным. Это был одноарочный стальной мост, на обоих концах которого стояли сторожевые будки. Мост был достаточно широким, чтобы машины по нему могли идти в два ряда; в своей застывшей металлической грации он перекрывал глубокую горловину, на дне которой, далеко внизу, белыми бурунами вихрился между валунами ручей, стремясь к главной речке ущелья.

Сначала солнце било Роберту Джордану в глаза, поэтому он видел лишь контуры моста. Когда же оно стало меркнуть, а потом совсем ушло за бурую округлую вершину, он сквозь деревья увидел, что склон горы покрыт нежной молодой зеленью, а у са́мого гребня кое-где еще лежат островки нерастаявшего снега.

Он снова перевел взгляд на мост, чтобы за оставшееся недолгое светлое время получше разглядеть его конструкцию. Судя по всему, разрушить его будет нетрудно. Продолжая изучать мост, он достал из нагрудного кармана блокнот и быстро набросал чертеж. Силу заряда вычислять не стал – это он сделает позже. Теперь он лишь отмечал места, где следовало заложить взрывчатку, чтобы, лишив опоры, обрушить арку моста в ущелье. Сделать это можно было либо не торопясь, строго сообразуясь с правилами взрывотехники, расположив и соединив между собой полдюжины шашек так, чтобы все они взорвались одновременно, либо просто, без заморочек, с помощью всего двух, но мощных закладок. Но тогда закладки должны быть действительно мощными, расположенными на противоположных концах моста, и взорваться они должны синхронно. Он наносил штрихи быстро и легко, радуясь тому, что наконец-то имеет дело с проблемой, решение которой зависит только от него, и что наконец-то можно приступить к выполнению определенной задачи. Закрыв блокнот, он сунул карандаш в кожаный держатель на его корешке, сам блокнот – в карман и застегнул карман на пуговку.

Пока он чертил, Ансельмо наблюдал за дорогой, мостом и сторожевыми будками. Он считал, что они подошли к мосту на небезопасное расстояние, и испытал облегчение, когда Роберт Джордан закончил набрасывать чертеж.

Застегнув клапан кармана, Роберт Джордан лег на землю, укрывшись за стволом сосны, и продолжил наблюдение. Ансельмо тронул его за плечо и указал пальцем в сторону моста.

В ближней к ним сторожевой будке сидел часовой, зажав между коленями винтовку с примкнутым штыком. Он курил сигарету, на голове у него была вязаная шапка и поверх нее – капюшон плащ-палатки. Рассмотреть лицо с такого расстояния не представлялось возможным. Роберт Джордан поднес к глазам бинокль и, хоть солнце уже село, предусмотрительно прикрыл окуляры ладонью, чтобы избежать бликов; придвинувшийся парапет моста вырисовался четко, казалось, протяни руку – и можно потрогать, часовой тоже стал виден крупно: впалые щеки, пепел на кончике папиросы, тусклый блеск штыка. У него было крестьянское лицо: ввалившиеся щеки под высокими скулами, щетина на подбородке, глаза, затененные густыми кустистыми бровями, большие руки, сжимающие винтовку, тяжелые грубые башмаки, выглядывающие из-под плащ-палатки. На стене в будке висела затертая до черноты кожаная фляга с вином, рядом на полу валялось несколько газет, телефона видно не было. Он наверняка должен был быть в той будке, которая отсюда не просматривалась, хотя, насколько мог разглядеть Роберт Джордан, от ближней к ней не тянулось никаких проводов. Телефонные столбы стояли вдоль дороги, и провода висели над мостом. Перед будкой на двух камнях стояла угольная жаровня, сооруженная из старой бензиновой канистры с отпиленным верхом и просверленными в дне дырками, но костра часовой не разводил. В золе под жаровней валялось несколько закопченных пустых жестянок.

Роберт Джордан протянул бинокль Ансельмо, лежавшему позади него. Старик усмехнулся, покачал головой и постучал согнутым указательным пальцем возле глаза.

– Ya lo veo, я и так его вижу, – тихо выдохнул он по-испански одними губами. Роберт Джордан улыбнулся, а старик, указав пальцем на часового, ребром другой ладони провел по горлу. Роберт Джордан кивнул, но уже без улыбки.