Потом ему пришло в голову, что, доведись им с дедом действительно встретиться, оба испытывали бы большую неловкость из-за отца. Каждый имеет право поступить так, как поступил отец, подумал он. Но так поступать – плохо. Я его понимаю, но не одобряю. Lâche[130] – вот как это называется. Но ты ведь его понимаешь? Конечно, понимаю, но… Да, но. Чтобы сделать то, что сделал он, нужно быть слишком уж сосредоточенным на себе самом.

Черт возьми, как же мне все-таки хотелось бы, чтобы дед оказался здесь, подумал он. Хоть на часок. Может, ту малость хорошего, что во мне есть, он передал мне через того, другого, который нашел такое неправильное применение револьверу. Может, он – единственный канал связи между нами. Ладно, черт с ним. Да, и правда – черт с ним, и все же мне хотелось бы, чтобы временной разрыв между мной и дедом не был таким большим, тогда я смог бы на- учиться от него тому, чему тот, другой, меня так и не научил. Предположим, что страх, через который деду пришлось пройти, который он сумел побороть и от которого, наконец, избавился после четырех лет Гражданской войны и последующей войны с индейцами, хотя в этой последней такого страха уже быть не могло, предположим, что этот страх сделал cobarde из того, другого, так же, как это почти всегда случается со вторым поколением матадоров? Предположим. Но может быть, здоровая жизненная сила, пройдя через этого другого насквозь, передалась непосредственно третьему?

Никогда не забуду, как скверно мне стало, когда я впервые осознал, что отец был cobarde. Ну же, давай, произнеси наконец это слово по-английски. Трус. Становится легче, когда произнесешь это, да и вообще нет смысла подыскивать иностранное слово для того, чтобы назвать сукина сына сукиным сыном. Но нет, он не был сукиным сыном. Он был просто трусом, и хуже этого ничего не может быть для мужчины. Потому что, не будь он трусом, он бы дал отпор той женщине и не позволил ей издеваться над ним. Интересно, каким бы я стал, если бы он женился на другой? А вот этого ты никогда не узнаешь. Он мысленно усмехнулся. Может, ее властность компенсировала то, чего недоставало в том, другом? И в тебе. Ладно, не распаляйся. Нечего разглагольствовать о здоровой жизненной силе и прочем в том же духе, пока ты не пережил завтрашний день. Рано чваниться. И вообще чваниться не надо. Посмотрим, какая жизненная сила проявится в тебе завтра.

Но его мысли невольно снова вернулись к деду.

«Джордж Кастер не был толковым кавалерийским командиром, Роберт, – сказал ему дед. – Да и просто человеком толковым он не был».

Помнится, когда дед сказал это, ты испытал досаду, что кто-то неуважительно отзывается о человеке в куртке из оленьей кожи, с развевающимися светлыми кудрями, стоящем на возвышении с личным револьвером в руке, между тем как индейцы сиу смыкают кольцо вокруг него, – именно таким Кастер был изображен на висевшей в бильярдной Ред-Лоджа литографии компании Анхойзер-Буш[131].

«Он обладал редкой способностью навлекать на себя неприятности и выкарабкиваться из них, – продолжал дед. – Но при Литтл-Бигхорн в передрягу-то он попал, а выкарабкаться из нее уже не смог.

Вот Фил Шеридан был толковым человеком, и Джеб Стюарт тоже. Но самым замечательным кавалерийским командиром всех времен был Джон Мосби».

Среди вещей, хранящихся у тебя дома в сундуке, есть письмо от генерала Фила Шеридана к Килпатрику по прозвищу Лошадиный Душегуб[132], в котором говорится, что твой дед был куда более хорошим командиром нерегулярных кавалерийских соединений, чем Джон Мосби.

Надо было рассказать Гольцу про деда, подумал он. Хотя он, наверное, и имени-то его не слыхал. Возможно, он и о Джоне Мосби никогда не слыхал. Англичане, те наверняка их знают, хотя бы потому, что им приходится изучать нашу Гражданскую войну гораздо подробнее, чем это делается в странах континентальной Европы. Карков говорил, когда здесь все закончится, я мог бы, если захочу, поехать в Москву учиться в Ленинской школе Коминтерна. Он сказал, что при желании я мог бы поступить и в военную академию Красной Армии. Интересно, как бы к этому отнесся дед? Дед, который, как известно, никогда в жизни даже не садился за один стол с демократами.

В любом случае я не хочу быть военным, подумал он. Это я точно знаю. Так что – исключается. Я хочу только, чтобы мы выиграли эту войну. Мне кажется, что по-настоящему хорошие солдаты мало что другое умеют делать так же хорошо, подумал он. Впрочем, это явная неправда. Вспомни Наполеона и Веллингтона. Что-то тебя заносит сегодня вечером, подумал он.

Обычно такие размышления наедине с самим собой были для него отличной компанией, так было и сегодня, пока он думал о деде. Но мысли об отце выбили его из колеи. Он понимал отца, прощал ему все и жалел его, но он его стыдился.

Лучше не думать вообще ни о чем, сказал он себе. Скоро ты будешь с Марией, и думать будет не нужно. Теперь, когда все решено, это самое лучшее. Если в течение долгого времени бываешь напряженно сосредоточен на чем-то, трудно отвлечься, и мысли продолжают вертеться в голове, как маховик вертится по инерции уже без внешнего усилия. Надо их остановить.

Но предположим так, думал он. Просто предположим: самолеты сбрасывают бомбы, вдребезги разносят противотанковые пушки, неприятельские позиции взлетают к чертовой матери на воздух, танки въезжают на то, что еще недавно было укрепленной высотой, старик Гольц высылает вперед орду своих пьяниц, clochards[133], бездельников, фанатиков и героев, составляющих Quatorzième Brigade[134], — а я по другой бригаде Гольца знаю, как хороши люди Дюрана, – и завтра к ночи мы в Сеговии.

Да. Просто предположим, сказал он себе. Я сразу отправлюсь в Ла Гранху, сказал он себе и вдруг с абсолютной ясностью осознал: но тебе-то придется взрывать этот мост. Никакой отмены наступления не будет. Ибо то, что ты сейчас вообразил себе лишь на минуту, и есть желаемая картина в глазах тех, кто отдал приказ о наступлении. Да, мост придется взрывать, в этом он отдавал себе полный отчет. Удастся – не удастся Андресу выполнить задание, это уже не важно.

Спускаясь в темноте по тропе, один, с чувством удовлетворения сознавая, что все необходимое сделано и в предстоящие четыре часа делать больше ничего не надо, с ощущением уверенности, которое придали ему мысли о вполне конкретных вещах, и пришедшее понимание того, что мост взрывать в любом случае придется, он испытал почти облегчение.

Неопределенность, растущее чувство тревоги, какое бывает, когда из-за вероятной путаницы в датах хозяин не уверен, когда точно ему ждать гостей, чувство, не покидавшее его с тех пор, как он отправил Андреса с донесением к Гольцу, начисто покинуло его. Теперь он был совершенно уверен, что празднество не отменят. Уверенность – всегда лучше, думал он. Всегда лучше знать наверняка.

И вот они снова вместе, в спальном мешке, в этот поздний час последней ночи. Мария лежала, тесно прижавшись к нему, и он ногами ощущал гладкую длину ее бедер, а грудью – ее груди, как два маленьких холмика, возвышающиеся посреди длинной равнины, где бьет родник, а за холмами простирается лощина – впадинка на шее, к которой прильнули сейчас его губы. Он лежал спокойно и неподвижно, ни о чем не думая, а она гладила его по голове.

– Роберто, – сказала Мария очень тихо и поцеловала его. – Мне очень стыдно. Я так не хочу расстраивать тебя, но у меня внутри как-то нехорошо и очень больно. Наверное, сегодня тебе от меня толку не будет.

– Так бывает – нехорошо и очень больно, – ответил он. – Ничего страшного, крольчонок. Мы не будем делать ничего, что причинило бы тебе боль.