– Если бы от нас требовали выполнения заданий на бумаге! – сказал Эль Сордо. – Если бы можно было и придумать, и исполнить все только на бумаге.

– Бумага все стерпит, – вспомнил поговорку Роберт Джордан.

– Она все стерпит и на все сгодится, – подхватила Пилар. – Es muy utíl[46]. Вот бы и твои приказы использовать по тому же назначению.

– Я бы и сам не отказался, – сказал Роберт Джордан. – Но так войну не выиграешь.

– Не выиграешь, – согласилась великанша. – Нет, не выиграешь. Но знаешь, чего бы я хотела?

– Уйти туда, где Республика, – предположил Эль Сордо. Он сидел к ней здоровым ухом, поэтому хорошо слышал то, что она говорила. – Ya irа́s, mujer[47]. Вот выиграем войну, тогда Республика будет везде.

– Ладно, – сказала Пилар. – А теперь давайте уже, ради бога, поедим.

Поев, они покинули лагерь Эль Сордо и отправились назад по той же тропе. Эль Сордо проводил их до нижнего поста.

– Salud, – сказал он. – До вечера.

– Salud, camarada, – ответил ему Роберт Джордан, и они втроем пошли дальше; глухой человек стоял и смотрел им вслед. Мария обернулась и помахала ему рукой, Эль Сордо ответил традиционным испанским приветствием, резко вскинув вверх согнутую в локте и сжатую в кулак руку так, словно что-то отбрасывал либо отвергал любой иной вид приветствия, не имеющий отношения к их общему делу. За столом во время еды он, так и не расстегнув своей овчинной куртки, вел себя исключительно вежливо, предупредительно поворачивался к собеседнику здоровым ухом и, вернувшись к своему нарочито ломаному испанскому, уважительно расспрашивал Роберта Джордана о ситуации в Республике, но было очевидно, что ему не терпится избавиться от них.

Перед уходом Пилар спросила:

– Ну, что скажешь, Сантьяго?

– Да ничего, женщина, – ответил Глухой. – Все нормально. Буду думать.

– Я тоже, – сказала Пилар.

Теперь, когда окруженная соснами тропа шла под уклон и шагать было легко и приятно, не то что карабкаться по ней вверх, Пилар не произносила ни слова. Роберт Джордан и Мария тоже молчали, все трое шли быстро, пока тропа не перешла в уводивший от лесистой долины и тоже поросший лесом крутой подъем, чтобы, преодолев его, выйти на горный луг.

В разгар майского дня было жарко, и на половине этого последнего крутого подъема женщина остановилась. Роберт Джордан, задержавшись, оглянулся и увидел, что на лбу у нее выступили капельки пота. Он отметил, что ее смуглое лицо стало мертвенно-бледным, кожа приобрела землистый оттенок, и под глазами залегли темные круги.

– Давай отдохнем минутку, – сказал он. – Мы идем слишком быстро.

– Нет, – ответила она. – Пошли дальше.

– Отдохни, Пилар, – попросила Мария. – Ты плохо выглядишь.

– Заткнись, – сказала женщина. – Твоих советов никто не спрашивает.

Она снова пошла вперед, но, добравшись до верха, дышала уже совсем тяжело, все ее лицо покрылось испариной и еще больше побледнело.

– Сядь, Пилар, – снова попросила Мария. – Прошу тебя, пожалуйста, присядь.

– Ладно, – согласилась Пилар, и все трое уселись под сосной, глядя за дальний край луга, где над перекатами горной гряды там и сям торчали высокие пики, покрытые ярко сверкавшим в лучах послеполуденного солнца снегом.

– Какая гадость этот снег, а как красиво выглядит издали, – сказала Пилар. – Сплошной обман. – Она повернулась к Марии: – Ты прости, что я нагрубила тебе, guapa. Не знаю, что на меня сегодня нашло. Дурной у меня характер.

– Я не обращаю внимания на то, что ты говоришь, когда злишься, – ответила ей Мария. – А злишься ты часто.

– Да нет, это хуже, чем злость, – сказала Пилар, уставившись на дальние вершины.

– Ты плохо себя чувствуешь, – сказала Мария.

– И не в этом дело, – ответила женщина. – Иди сюда, guapa, положи голову мне на колени.

Мария придвинулась к ней, сложила ладони, как делают люди, когда подкладывают их под щеку вместо подушки, и опустила голову на руки Пилар, повернув к ней лицо и улыбаясь, но великанша продолжала смотреть вдаль, на горы. Не глядя на девушку, она погладила ее по голове и провела огрубевшим пальцем по ее лбу, по окружности уха, по кромке волос до затылка.

– Скоро я тебе ее отдам, Inglés, – сказала она сидевшему позади нее Роберту Джордану.

– Не говори так, – попросила Мария.

– Да, отдам тебя ему, – повторила Пилар, не глядя на них. – Ты мне никогда не была нужна. Но я ревную.

– Пилар, не говори так, – снова попросила Мария.

– Пусть забирает, – сказала Пилар, обводя пальцем мочку ее уха. – Но я страшно ревную.

– Пилар, – сказала Мария, – ты же сама объяснила мне, что между нами ничего такого нет.

– Что-то такое есть всегда, – ответила женщина. – Что-то, чего быть не должно. Но у меня ничего такого нет. Честно, нет. Я желаю одного – чтобы ты была счастлива, больше ничего.

Мария промолчала, она лежала тихо, чуть приподняв голову, чтобы Пилар не было тяжело ее держать.

– Послушай, guapa, – сказала Пилар, рассеянно, но последовательно обводя пальцем контур ее щеки. – Послушай, guapa, я люблю тебя, но отдаю ему, я не tortillera[48], я женщина, созданная для мужчин. Это правда. Но сейчас, при свете дня, мне приятно сказать, что я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

– Qué va. Не пори чепухи. Ты даже не понимаешь, о чем я говорю.

– Понимаю!

– Qué va, что ты можешь понять! Ты создана для этого Inglés. Это видно с первого взгляда, ну так тому и быть. Я согласна. Ни на что другое не согласилась бы. Я не капризничаю. Я только говорю правду. Мало кто будет говорить с тобой искренне, а женщины – вообще никогда. Если я ревную – так и говорю. Как оно есть, так и говорю.

– А ты не говори, – сказала Мария. – Не говори, Пилар.

– Por qué[49] не говорить? – Женщина по-прежнему не смотрела ни на Марию, ни на Роберта Джордана. – Буду говорить, пока мне самой это не перестанет доставлять удовольствие. И… – она наконец посмотрела на девушку, – …вот теперь все, перестало. Больше не буду, поняла?

– Пилар, – снова попросила Мария, – не говори так.

– Ты славный крольчонок, – сказала Пилар. – А теперь убирай свою голову – хватит глупостей.

– Это была вовсе не глупость, – ответила Мария. – И моей голове очень удобно там, где она есть.

– Нет. Убирай ее. – Пилар сунула свои большие ладони под голову Марии и подняла ее. – Ну а ты, Inglés? – сказала она, держа на весу голову Марии и глядя на горы. – Какая кошка тебе язык отъела?

– Не кошка, – ответил Роберт Джордан.

– А что за зверь? – Она аккуратно опустила голову девушки на землю.

– И не зверь, – сказал Роберт Джордан.

– Сам проглотил, что ли?

– Наверное.

– Ну и как, вкусно? – Пилар повернулась к нему с улыбкой.

– Не очень.

– Я так и думала, – сказала Пилар. – Так и думала. Ну вот, возвращаю тебе нашего кролика. Да я его у тебя никогда и не отнимала. Хорошее прозвище для нее. Я слышала, как ты ее называл так сегодня утром.

Роберт Джордан почувствовал, что краснеет.

– Трудная ты женщина, – сказал он ей.

– Да нет, – ответила Пилар. – Я простая. С виду. Но на самом деле очень сложная. А ты очень сложный, Inglés?

– Нет. Хотя и не простак.

– Ты мне нравишься, Inglés, – сказала Пилар. Потом улыбнулась, наклонилась вперед и все так же с улыбкой покачала головой: – Эх, если б я могла отнять у тебя крольчонка или тебя у крольчонка.

– Ты бы не смогла.

– Знаю, – сказала Пилар и снова улыбнулась. – Да и охоты нет. Но будь я молодой – может, охота и появилась бы.

– Верю.