– Почему ты говоришь о глухоте, когда речь идет о запахе? – спросил Фернандо.
– Твою мать! – в сердцах ругнулась Пилар. – Тебе бы, а не Inglés быть профессором. А тебе, Inglés, я могла бы много чего еще рассказать, так что не сомневайся: тебе просто не дано видеть и слышать некоторые вещи. Не слышишь же ты того, что слышит собака. И не чуешь того, что чует она. Но кое-что из того, что может случиться с человеком, ты уже узнал не понаслышке.
Мария положила руку Роберту Джордану на плечо, и он вдруг подумал: пора кончать эту ерунду, сколько времени у нас там еще осталось, надо взять от него все, что можно. Но еще слишком рано. Придется как-то убить остаток вечера. Поэтому он спросил у Пабло:
– А ты веришь во всю эту чертовщину?
– Не знаю, – ответил Пабло. – Я, скорее, того же мнения, что и ты. Со мной никогда ничего сверхъестественного не случалось. Но страх… Это конечно. Этого я вдоволь натерпелся. Но в то, что эта вот женщина, Пилар, умеет читать судьбу по руке, верю. Если не врет, может, она действительно чует такие вещи?
– Qué va, стану я врать, – сказала Пилар. – Не я же это придумала. Бланкет был человеком – серьезней некуда, более того, очень набожным. И цыганом он не был, а был горожанином из Валенсии. Ты разве его никогда не видел?
– Видел, – ответил Роберт Джордан. – Много раз. Маленький такой, лицо серое, но никто не управлялся с плащом лучше, чем он. И быстроногий был – как кролик.
– Точно, – сказала Пилар. – Лицо у него было серым из-за больного сердца, и цыгане говорили, что он приносит смерть, но что он же может смахнуть ее своим плащом, как пыль со стола. И хоть он не цыган, но смерть Хоселито, когда тот выступал в Талавере, учуял. Правда, я ума не приложу, как он мог ее учуять поверх запаха мансанильи, который должен был все перешибать. Бланкет потом рассказывал об этом не очень уверенно, и те, кто слушал его, заявили, что все это выдумки, якобы то, что ударило в нос Бланкету, было не чем иным, как запахом пота из подмышек Хосе, пропитанным той жизнью, которую он вел тогда. Но потом это опять случилось, с Маноло Гранеро, и на этот раз Хуан Луис де ла Роса тоже учуял запах. Конечно, Хуан Луис был не слишком уважаемым человеком, к тому же большим бабником, но в том, что касалось работы, нюх имел безошибочный. Зато Бланкет был серьезным, очень спокойным и абсолютно неспособным врать. Так вот, говорю тебе: я почуяла запах смерти, исходивший от твоего товарища, который побывал здесь.
– Не верю я в это, – упрямился Роберт Джордан. – К тому же ты сказала, что Бланкет учуял запах только перед выходом на арену, перед началом боя. А ваша с Кашкиным здешняя акция по подрыву поезда прошла успешно. Он в ней не погиб. Почему же ты тогда учуяла смерть?
– Это ко времени не имеет никакого отношения, – объяснила Пилар. – От Игнасио Санчеса Мехиаса в его последний сезон так несло смертью, что многие отказывались сидеть с ним в кафе за одним столом. Все цыгане это знали.
– После смерти человека сочиняют много таких легенд, – возразил Роберт Джордан. – Все знали, что Санчеса Мехиаса рано или поздно ждет cornada[93], потому что он потерял форму, потому что стиль у него стал тяжелым и рискованным, потому что у него пропали сила и легкость в ногах, и реакция стала не та, что прежде.
– Конечно, все это правда, – сказала Пилар. – Но все цыгане знали, что от него пахнет смертью, и когда он входил в «Вилла Роса», можно было видеть, что такие люди, как Рикардо и Фелипе Гонсалес, смывались оттуда через маленькую дверь позади бара.
– Может, они были должны ему денег? – сказал Роберт Джордан.
– Может, – ответила Пилар. – Очень может быть. Но все равно запах они чуяли, и все это знали.
– То, что она говорит, правда, Inglés, – сказал цыган Рафаэль. – У нас это всем известно.
– Не верю я во все это, – упрямо сказал Роберт Джордан.
– Послушай, Inglés, – начал Ансельмо. – Я против всего этого колдовства. Но Пилар славится тем, что сильна в таких делах.
– А чем пахнет смерть? – спросил Фернандо. – Какой у нее запах? Раз запах есть, то это должен быть какой-то определенный запах.
– Хочешь знать, Фернандито? – Пилар улыбнулась ему. – Думаешь, сумеешь его унюхать?
– Если он действительно существует, почему бы мне не чуять его так же, как чуют другие?
– И впрямь, почему бы нет? – Пилар явно насмехалась над ним, сложив на коленях свои большие руки. – Ты когда-нибудь плавал на пароходе, Фернандо?
– Нет. И желания не имею.
– Ну, тогда ты и не узнаешь этого запаха. Потому что корабль – это и запах, который возникает во время шторма, когда иллюминаторы задраены. Приложи нос к медной ручке наглухо задраенного иллюминатора на корабле, который волны швыряют так, что ты чуть не теряешь сознание и в животе образуется пустота, и ты учуешь частицу этого запаха.
– Ну, значит, не учую, потому что я не собираюсь плавать на корабле, – сказал Фернандо.
– А я плавала на кораблях несколько раз, – сказала Пилар. – В Мексику и Венесуэлу.
– А что там еще в этом запахе? – спросил Роберт Джордан.
Пилар насмешливо посмотрела на него, с гордостью вспоминая свои морские путешествия.
– Хочешь знать, Inglés? Ну, слушай. И учись. Поплавав на корабле, ты должен будешь рано утром спуститься в Мадриде к Толедскому мосту, туда, где находится matadero[94]; встань на мостовой, мокрой от тумана, сползающего с Мансанареса, и жди старух, которые приходят туда перед рассветом пить кровь забитых животных. Когда такая старуха выйдет с бойни, закутанная в шаль, с серым лицом, пустым взглядом, со старческой порослью на подбородке и щеках белого, как воск, лица, торчащей будто побеги из проросшей горошины, не сплошной щетинкой, а бледными пучками на омертвелом лице, обними ее крепко, Inglés, прижми к себе и поцелуй в губы, вот тогда ты узнаешь, какая она, другая частица этого запаха.
– Фу, даже аппетит пропал, – сказал цыган. – Эти пучки волос… Это уж слишком.
– Будешь слушать дальше? – спросила Пилар Роберта Джордана.
– Конечно, – ответил он. – Учиться так учиться.
– Меня тошнит от этих старушечьих волос на лице, – сказал цыган. – Пилар, почему они вырастают у старух? У нас ведь такого не бывает.
– Ну конечно, не бывает, – насмешливо сказала ему Пилар. – Это только у нас, старух, которые в молодости были такими стройными, если не считать постоянного пуза, знака мужней милости, который каждая цыганка всегда гордо несет впереди себя…
– Не говори так, – сказал Рафаэль. – Это обидно.
– Ах, ты обиделся. А ты когда-нибудь видел gitana, которая либо только что не родила, либо не собиралась вот-вот родить?
– Ты, например.
– Брось, – сказала Пилар. – Нет человека, которого нельзя было бы обидеть. Что я хотела сказать, так это лишь то, что старость всех по-своему уродует. Тут подробности ни к чему. Но если Inglés так уж хочет научиться распознавать запах смерти, он должен пойти на бойню рано-рано утром.
– Схожу, – сказал Роберт Джордан. – Но я же могу учуять этот запах и когда они просто будут проходить мимо, целовать, наверное, не обязательно? Меня, как и Рафаэля, отпугивают эти волоски.
– Нет, ты поцелуй одну из них, – сказала Пилар. – Обязательно поцелуй, Inglés, ради того, чтобы узнать, а потом, когда этот запах будет стоять у тебя в ноздрях, возвращайся в город и, как увидишь помойку с выброшенными умершими цветами, заройся в них носом и сделай глубокий вдох, чтобы их запах смешался с запахом, который уже стоит у тебя в носоглотке.
– Хорошо, допустим, вдохнул, – сказал Роберт Джордан. – Что это были за цветы?
– Хризантемы.
– Ладно, я вдохнул. Что дальше?
– А дальше, – продолжила Пилар, – важно, чтобы это был дождливый осенний день или хотя бы туманный, на крайний случай – день в самом начале зимы. Вот в такой-то день иди погуляй потом по городу, пройдись по Калье-де-Салуд, когда там выметают мусор из casas de putas[95] и сливают в сточные канавы помои, в сладковатом запахе которых смешаны «напрасный труд любви» с мыльной водой и окурками, а когда этот запах доберется до твоих ноздрей, ступай в Ботанический сад, где по ночам те девицы, которые уже не могут работать в домах, делают свое дело у чугунных ворот, у остроконечных железных заборов и прямо на тротуарах. Там, под деревьями, у железной ограды, они выполняют все, чего пожелает мужчина: от простейших запросов за десять сентимо до великого акта, ради которого все мы появляемся на свет, – за песету. И там, на увядшей клумбе, которую еще не перекопали и не засадили новыми растениями, на ее мягкой земле – гораздо более мягкой, чем тротуар, – ты найдешь брошенный мешок, от которого будет пахнуть сырой землей, мертвыми цветами и всем тем, что делалось на нем ночью. Этот мешок впитает в себя самую суть всего – мертвой земли, омертвелых стеблей с гниющими цветочными головками и смешанный запах рождения и смерти. Оберни голову этим мешком и попробуй дышать сквозь него.
