На склоне лежали еще две мертвые лошади, а еще три – здесь, на верхней площадке. Прошлой ночью ему удалось добыть лишь трех лошадей, притом одна сорвалась с привязи и убежала, как только кто-то попытался вскочить ей на неоседланную спину, когда утром лагерь начали обстреливать.
Из пяти человек, добравшихся до вершины горы, двое были ранены. У самого Сордо одна пуля застряла в ножной икре и еще две – в мышцах левой руки. Ему страшно хотелось пить, кровь на ранах запеклась и стянула кожу, но одна рана на руке сильно болела. И очень болела голова. Лежа в ожидании воздушного налета, он вспомнил испанскую шутку: «Hay que tomar la muerte como si fuera aspirina», что означало: «Смерть нужно принимать, как таблетку аспирина». Но вслух он ее не произнес. Лишь усмехнулся где-то внутри своей головной боли и тошноты, которая подкатывала всякий раз, когда он шевелил рукой или озирал то, что осталось от его отряда.
Пять человек распластались на площадке, как лучи пятиконечной звезды. Из земли и камней они соорудили перед собой небольшие брустверы, чтобы защитить головы и плечи; теперь, глубоко вдавив в землю колени и локти, они соединяли свои индивидуальные насыпи в одну. У восемнадцатилетнего Хоакина была стальная каска, которой он зачерпывал и передавал по цепочке землю.
Эту каску он подобрал, когда они взрывали поезд. Каска была пробита пулей, и все подшучивали над Хоакином, который ни за что не хотел с ней расстаться. Но парень молотком разровнял рваные края дыры, вставил в нее деревянную затычку и опилил ее изнутри вровень с поверхностью каски.
Когда началась стрельба, он с размаху нахлобучил каску на голову так резко, что в голове зазвенело, словно по ней шарахнули пустой кастрюлей, и во время последнего рывка к вершине горы, когда его лошадь уже пала, когда легкие разрывались от судорожного дыхания, ноги были как неживые, сохло во рту, а пули вокруг шлепали по камням, трещали и пели, каска давила ему на голову неимоверной тяжестью и стискивала готовый взорваться лоб железным кольцом. Но и тогда он не снял ее. А теперь рыл ею землю с отчаянием и упорством, почти не уступавшим упорству автомата. Он еще не был ранен.
– Ну вот, в конце концов хоть на что-то сгодилась, – сказал Сордо своим низким сипловатым голосом.
– Resistir y fortificar es vencer, – ответил ему Хоакин, едва ворочая языком во рту, пересохшем от страха больше, чем от обычной во время боя жажды. Это был один из лозунгов коммунистической партии, и означал он: «Сопротивляться, укрепляться – значит победить».
Сордо отвернулся и посмотрел вниз, туда, где за валуном притаился один из кавалеристов, время от времени открывавший стрельбу. Глухому очень нравился юный Хоакин, но сейчас ему было не до лозунгов.
– Что ты сказал? – спросил один из его людей, оторвавшись от строительства. Этот человек все время лежал, уткнувшись подбородком в землю, вслепую нашаривал вокруг себя камни и, не поднимая головы, протянув руку вверх, осторожно клал их на бруствер.
Хоакин, ни на миг не переставая копать, повторил лозунг своим охрипшим от сухости во рту мальчишеским голосом.
– Какое там последнее слово? – переспросил тот, который не отрывал от земли подбородка.
– Vencer, – ответил мальчик. – Победить.
– Mierda[125], – выругался человек, не отрывавший от земли подбородка.
– Есть еще один лозунг, который нам сейчас подходит, – сказал Хоакин. Он выкладывал эти лозунги так, словно они были талисманами. – Пасионария говорит, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях.
– Тоже mierda, – ответил ему этот человек, а другой бросил через плечо:
– Мы – на пузе, а не на коленях.
– Вот ты, коммунист, ты знаешь, что у Пасионарии сын, твой ровесник, с самого начала движения – в России?
– Это вранье, – ответил Хоакин.
– Как же, вранье! Мне это сказал тот динамитчик с чудны́м именем. Он был твой однопартиец. С чего бы ему врать?
– Вранье, – повторил Хоакин. – Она не стала бы прятать сына в России от войны.
– Хотел бы я сейчас быть в России, – сказал еще один из товарищей Глухого. – Эй, коммунист, не может твоя Пасионария перенести меня в Россию прямо отсюда и прямо сейчас?
– Если ты так веришь в свою Пасионарию, пусть она снимет нас с этой горы, – подхватил другой, с перевязанным бедром.
– Скоро фашисты тебя отсюда снимут, – ответил ему тот, что утыкался подбородком в землю.
– Не говори так, – сказал ему Хоакин.
– Ты сначала материнское молоко с губ оботри. И подай мне земли в своей шляпе, – сказал тот. – Ни один из нас не увидит, как сегодня будет садиться солнце.
Эль Сордо размышлял: гора похожа на язву или на девчачью грудь без соска. Или на вершину вулкана. Хотя ты никогда ни одного вулкана не видел, мысленно добавил он. И уже не увидишь. Нет, эта гора похожа на язву. При чем тут вулкан? Поздно теперь мечтать о вулканах.
Он очень осторожно выглянул поверх холки своего мертвого коня, и снизу, из-за валуна, тут же раздалась пулеметная очередь, пули вонзились в конскую тушу. Скрываясь за ней, Глухой отполз в сторону и посмотрел через треугольный просвет между крупом коня и скалой. Три мертвых тела лежали на склоне совсем рядом, там, где они упали, когда фашисты под прикрытием ружейного и пулеметного огня рванули к вершине, но он и его товарищи отразили атаку, забросав наступавших ручными гранатами. Имелись и еще убитые, но их он с этой точки видеть не мог. На склоне не было ни одного непростреливаемого участка, по которому наступавшие могли бы добраться до вершины, и Сордо не сомневался: пока у него достаточно патронов и гранат и пока с ним будут оставаться хотя бы четыре человека, их отсюда не сковырнуть – разве что фашистам привезут миномет. Он не знал, не послали ли они и впрямь в Ла Гранху за минометом. Может, и не послали, потому что скоро, конечно же, налетит авиация. Прошло уже четыре часа с тех пор, как над ними прошел самолет-разведчик.
Эта гора и впрямь похожа на язву, а мы – ее гнойная головка. Но мы много их поубивали, когда они сдуру поперли прямо на нас. Неужели они думали, что смогут взять нас вот так просто? У них такое новое вооружение, что они от самоуверенности всякий страх потеряли. Он сам убил молодого офицера, командовавшего наступлением, бросив гранату, которая, подскакивая, покатилась по склону навстречу штурмующим, бежавшим пригнувшись вверх по склону. В желтой вспышке оглушительного взрыва, сквозь серые клубы дыма он видел, как офицер словно бы нырнул вперед головой и остался лежать там, где лежит и теперь, похожий на тяжелый тюк старой одежды; им как бы помечена самая дальняя точка, которой достигли атаковавшие. Задержавшись взглядом на этом теле, Сордо посмотрел на другие, разбросанные ниже по склону.
Смелые, но глупые люди, подумал он. Но теперь им хватает ума не атаковать нас снова, пока не прилетят самолеты. Если, конечно, им не привезут миномет. С минометом все будет проще. Миномет был уже привычен, и Глухой знал, что все они умрут, как только его доставят, но когда он думал о самолетах, которые наверняка были уже совсем близко, он чувствовал себя так, словно сидит на вершине горы нагишом, как будто с него содрали не только всю одежду, но и кожу, – нагее нагого, как сам он мысленно выразился. Освежеванный кролик по сравнению со мной – что медведь в зимней шубе. И зачем им посылать самолеты? Они легко могли бы выкурить нас отсюда с помощью миномета. Но они так гордятся своими самолетами, что, наверное, все же пришлют их. Точно так же, как, гордясь своим автоматическим оружием, сдуру полезли напрямик. Но и за минометом они наверняка тоже послали.
Один из его людей выстрелил, быстро передернул затвор и выстрелил еще раз.
– Береги патроны, – сказал ему Сордо.
– Да там вон один сукин сын пытался добраться до того валуна, – указал стрелок.
– Ты в него попал? – спросил Глухой, с трудом поворачивая голову.
– Нет, – ответил стрелок. – Шлюхин ублюдок успел спрятаться.
