– Оставьте меня здесь, – говорил Фернандо. – Мне очень больно, и внутри кровь все течет и течет. Я чувствую это, стоит мне пошевелиться.

– Мы втащим тебя в гору, – отвечал Простак. – Положи руки нам на плечи, а мы возьмем тебя за ноги.

– Это бесполезно, – сказал Фернандо. – Положите меня здесь, за камнем. Здесь от меня толку будет не меньше, чем там, наверху.

– А как же, когда придет время уходить? – спросил Простак.

– Оставьте меня здесь, – повторил Фернандо. – О том, чтобы мне уйти с вами, и речи нет. А так у вас будет лишняя лошадь. Мне здесь очень хорошо. Они уже скоро придут.

– Мы можем донести тебя до верха, – сказал цыган. – Это нам ничего не стоит.

Видно было, что ему, как и Простаку, до смерти хочется поскорее убраться отсюда. Но ведь они уже дотащили его сюда.

– Нет, – сказал Фернандо. – Мне здесь очень хорошо. Что с Эладио?

Цыган приложил палец к голове, показывая, куда ранили Эладио.

– Вот сюда, – сказал он. – После тебя. Когда мы бросились вперед.

– Оставьте меня, – снова сказал Фернандо. Ансельмо видел, как сильно он мучается. Зажимая пах обеими руками и вытянув ноги, он откинул голову на покатую поверхность склона. Лицо у него было серое и покрылось испариной.

– Пожалуйста, сделайте вы мне такую милость, оставьте меня, – сказал он. От боли глаза его были закрыты, уголки губ подергивались. – Мне тут правда хорошо.

– Вот винтовка и патроны, – сказал Простак.

– Винтовка моя? – спросил Фернандо, не открывая глаз.

– Нет, твоя у Пилар, – ответил Простак. – Это моя.

– Мне бы лучше мою, – сказал Фернандо. – Я к ней больше привык.

– Я тебе ее принесу, – соврал цыган. – А пока держи эту.

– У меня тут очень удобная позиция, – сказал Фернандо. – И дорогу видно, и мост. – Он открыл глаза, повернул голову, взглянул на мост, но боль нахлынула с новой силой, и он опять закрыл глаза.

Цыган постучал себе по голове и большим пальцем показал Простаку, что пора идти.

– Ну, тогда мы спустимся за тобой потом, – сказал тот и двинулся следом за цыганом, который уже шустро лез в гору.

Фернандо лежал, откинувшись спиной на покатый склон. Перед ним был один из побеленных известкой камней, отмечавших край дороги. Голова его находилась в тени, но рану, чем-то наспех заткнутую и перевязанную, и сложенные над ней куполом ладони Фернандо припекало солнце. Ноги тоже. Винтовка и три магазина патронов лежали рядом с ним, поблескивая на солнце. Муха ползала по его ладоням, но он не чувствовал щекотки, боль заглушала все.

– Фернандо! – позвал Ансельмо оттуда, где он сидел на корточках, сжимая в руке конец проволоки. Он намотал его на кисть, чтобы удобней и надежней держать в кулаке.

– Фернандо! – еще раз окликнул он.

Фернандо открыл глаза, посмотрел на него и спросил:

– Ну, как тут у вас?

– Очень хорошо, – ответил Ансельмо. – Скоро будем взрывать.

– Я рад. Если тебе от меня что-то понадобится, только скажи, – с трудом произнес он и снова закрыл глаза, по его телу пробежала судорога боли.

Ансельмо отвел от него взгляд и стал смотреть на мост.

Он ждал, когда из-под него покажется моток проволоки, за ним – светлая макушка Inglés, следом – загорелое лицо, а потом и весь он, подтянувшись, вылезет на мост. Одновременно он следил за дорогой – не появится ли что из-за дальнего поворота. Он теперь совсем не боялся, с самого начала дня не боялся ничего. Все происходит так быстро и так просто, думал он. Мне было неприятно убивать часового, и я очень расстроился, но теперь все прошло. И как это Inglés мог сказать, что стрелять в человека – все равно что стрелять в зверя? Уж сколько я охотился, и всегда испытывал радость, никогда не чувствовал никакой вины. Но когда стреляешь в человека, чувствуешь себя так, как будто ты, пожилой человек, брата родного, тоже пожилого, ударил. А если еще приходится несколько раз стрелять, чтобы добить!.. Нет, не надо об этом думать. Ты и так уже слишком напереживался, бежал по мосту и ревел, как баба.

Все уже случилось, сказал он себе, а искупить вину тебе, как и другим, можно будет потом. Зато ты получил то, о чем просил вчера вечером, возвращаясь домой по горам. И если ты умрешь сегодня утром, то теперь это ничего.

Он посмотрел на Фернандо, все так же лежавшего на откосе – ладони куполом сложены над пахом, губы синие, глаза плотно сомкнуты, дыхание медленное, тяжелое, – и подумал: если придется умирать, пусть смерть будет быстрой. Нет, я же зарекся просить о чем-нибудь еще, если сбудется то, что мне было нужно на сегодня. Вот и не буду. Понятно? Я ни о чем не прошу. Совсем ни о чем. Пошли мне то, о чем я попросил вчера, а все остальное пусть будет как будет.

Прислушавшись к звукам отдаленного боя, происходившего в ущелье, он сказал себе: сегодня и впрямь великий день. И я должен знать и понимать, какой это день.

Но никакого подъема и волнения не было в его душе. Все это уже прошло, осталось только спокойствие. И теперь, скрючившись за дорожным камнем, с намотанным на руку концом проволоки, с проволочной петлей на запястье другой руки, упираясь коленями в гравий на обочине, он не только не чувствовал одиночества, но даже не считал, что он здесь один. Он был единым целым с этой проволокой в руке, с мостом, с зарядами взрывчатки, заложенными Inglés. Он был единым целым с самим Inglés, все еще работавшим под мостом, и единым целым со всей происходящей борьбой и с Республикой.

Но никакого волнения не было. Теперь вокруг царил покой, солнце припекало шею и плечи, а когда он поднимал голову, то видел в вышине безоблачное небо и склон горы, поднимающийся за рекой, и хоть он не был счастлив, но ни одиночества, ни страха не испытывал.

Вверху на склоне за деревом лежала Пилар, наблюдая за дорогой, сбегавшей от перевала. Рядом с ней лежали три заряженные винтовки, одну из них она протянула Простаку, когда он плюхнулся рядом с ней.

– Иди вон туда, – сказала она ему, – за то дерево. А ты, цыган, вон туда. – Она указала на другое дерево, росшее пониже. – Он умер?

– Нет. Еще нет, – ответил Простак.

– Не повезло ему, – сказала Пилар. – Было бы у нас еще два человека, этого могло и не случиться. Надо было ему проползти за ту кучу опилок. Там, где вы его оставили, ему удобно?

Простак тряхнул головой.

– Когда Inglés взорвет мост, обломки сюда не долетят? – спросил из-за дерева цыган.

– Не знаю, – сказала Пилар. – Но Агустин со своей máquina находится ближе к мосту, чем ты. Inglés бы его там не посадил, если бы это было слишком близко.

– А я вот помню, когда мы взрывали поезд, крышу с паровоза сорвало, и она пролетела прямо у меня над головой, а стальные осколки порхали вокруг, как ласточки.

– Какие у тебя поэтические воспоминания, – сказала Пилар. – Как ласточки. Joder! Мать твою! Скажи лучше – как лохани. Слушай, цыган, ты сегодня держался молодцом. Так уж не трусь и теперь.

– А что я? Я только спросил, долетят ли сюда обломки, чтобы вовремя спрятаться за деревом, – ответил цыган.

– Где сидишь, там и сиди, – сказала Пилар. – Сколько мы сегодня народу положили?

– Мы – пятерых. Двоих убили здесь. Вон там, на дальнем конце, видишь, еще один лежит? На мост смотри. Будку видишь? Смотри! Неужели не видишь? – Он показал рукой. – Ну и внизу было еще восьмеро для Пабло. Я наблюдал за тем постом для Inglés, так что знаю.

Пилар что-то неразборчиво проворчала, потом сказала резко, со злостью:

– Что с этим Inglés происходит? Что он там под этим долбаным мостом возится? Vaya mandanga![188] За это время построить можно было, не то что взорвать.

Она подняла голову, посмотрела вниз на Ансельмо, сидевшего за придорожным камнем, и крикнула:

– Эй, viejo! Что там твой такой-сякой Inglés валандается?

– Потерпи, женщина, – крикнул в ответ ей Ансельмо, продолжая держать проволоку свободно, но крепко. – Он уже заканчивает.