– Да что ж так долго, так его растак и разэдак?

– Es muy concíenzudo![189] – крикнул Ансельмо. – Это работа научная.

– Да класть я хотела на всю эту науку! – рявкнула Пилар. – Пусть эта поганая рожа, мать его, взрывает скорей – и дело с концом! Мария! – гаркнула она своим басом, обращаясь к вершине холма. – Твой Inglés… – и она разразилась потоком грубых ругательств в адрес Джордана и того, чем он занимается там, под мостом.

– Успокойся, женщина, – крикнул снизу Ансельмо. – Знаешь, сколько там работы? И он уже ее заканчивает.

– К чертовой матери его работу! – ярилась Пилар. – Тут каждая минута на счету!

И в этот момент все услышали, что на дороге внизу, там, где Пабло удерживал захваченный пост, началась стрельба. Пилар перестала ругаться и прислушалась.

– Ай-яй, – сказала она. – Ай-яй. Ай-яй. Вот оно!

Роберт Джордан услышал стрельбу как раз тогда, когда, забросив моток проволоки на мост, подтягивался, чтобы и самому вылезти на него. Он уже поставил колено на железный край моста и ухватился руками за перекладину, когда за поворотом дороги застрочил автомат. Но, судя по звуку, это не был автомат Пабло. Он встал на ноги, подвел моток проволоки под перила и, перегнувшись через них, на ходу разматывая проволоку, пошел по мосту спиной вперед.

Каждая пулеметная очередь словно бы ударяла ему под ложечку и эхом отражалась от диафрагмы. По мере того как он приближался к концу моста, стрельба слышалась все громче, и он постоянно оглядывался назад, на дорогу. Но на ней пока не было видно ни машин, ни танков, ни людей, дорога была пуста. Она все еще была пуста и когда он прошел полпути до конца моста. Она все еще была пуста и когда ему, аккуратно раскручивающему проволоку, оставалось пройти четверть пути. Она все еще была пуста и когда он обходил сторожевую будку, отведя проволоку на расстояние вытянутой руки, чтобы она не зацепилась за железные детали. И вот он уже вышел на саму дорогу, а она все еще оставалась пустой, и он, все так же пятясь, пошел быстрее вдоль канавы, вымытой у нижнего края дороги, словно игрок в дальней части поля, готовящийся принять длинную передачу, и при этом продолжал разматывать и натягивать проволоку, пока не оказался почти напротив камня, за которым сидел Ансельмо, а дорога перед мостом была по-прежнему пуста.

А потом он услышал за спиной рокот мотора, оглянувшись, увидел вверху, в начале длинного спуска дороги, выезжавший на нее грузовик, обмотал конец проволоки вокруг запястья, закричал Ансельмо: «Взрывай!» – и сам, упершись каблуками в землю и откинувшись как можно дальше назад, изо всех сил потянул обернутую вокруг запястья проволоку, а рокот моторов сзади нарастал, а впереди был отрезок дороги с лежавшим на нем мертвым часовым, а дальше простирался длинный мост и полотно дороги за ним, все еще пустое, и тут раздался мгновенный треск, за ним оглушительный рев, и середина моста вздыбилась, разойдясь надвое, как волна, ударившаяся в волнорез, и он почувствовал, как горячая взрывная волна катится на него, и в последний миг, закрыв голову руками, успел броситься ничком в канаву, усеянную галькой. Так он лежал, уткнувшись в гальку лицом, пока рушилась взлетевшая на воздух часть моста и желтый дым накрывал его знакомым едким запахом, а потом сверху дождем посыпались стальные обломки.

Когда обломки сыпаться перестали, он, живой, поднял голову и посмотрел на мост. Середины моста как не бывало. Вся оставшаяся его часть, как и дорога вокруг, была усеяна рваными кусками стали, блестевшей на свежих изломах и зазубринах. Грузовик остановился, сотню ярдов не доехав до моста. Водитель и двое ехавших с ним солдат бежали к дренажной трубе.

Фернандо все так же лежал на склоне и еще дышал, но его руки были теперь спокойно, расслабленно вытянуты вдоль тела.

Ансельмо лежал лицом вниз за выбеленным известкой дорожным камнем: левая рука под головой, правая, сжатая в кулак, вытянута вперед, кулак все еще сжимал проволочную петлю. Роберт Джордан встал, перебежал через дорогу, опустился на колени и удостоверился, что старик мертв. Он не стал переворачивать его, чтобы посмотреть, что сделал с ним стальной обломок. Старик был мертв, остальное не важно.

Каким маленьким он кажется сейчас, когда мертв, подумал Роберт Джордан. И глядя на этого невысокого седого старика, изумился тому, как при таком малом росте тот мог таскать такие неподъемные тяжести. Он посмотрел на его икры и бедра, обтянутые узкими серыми пастушьими штанами, на стоптанные веревочные подошвы, потом поднял с земли карабин Ансельмо, два дорожных мешка, теперь практически пустые, подошел к Фернандо и забрал лежавшую рядом с ним винтовку. Отбросил ногой с дороги рваный кусок стали. Закинул на плечо оба ружья и, придерживая их за стволы, стал карабкаться вверх по лесистому склону. Он не оглядывался и даже не смотрел на дорогу за мостом. За ее поворотом все еще продолжали стрелять, но теперь это было ему все равно.

От запаха ТНТ[190] он беспрерывно кашлял, внутри все будто онемело.

Подойдя к Пилар, лежавшей за деревом, он положил одну винтовку рядом с ней. Она подняла голову и увидела, что теперь у нее снова три винтовки.

– Вы слишком высоко забрались, – сказал он. – Там на дороге стоит грузовик, вам его не видно. Они думают, что мост разбомбили с воздуха. Лучше бы вам спуститься пониже. Мы с Агустином идем прикрывать Пабло.

– Старик? – спросила Пилар, глядя ему в лицо.

– Мертв.

Он снова надрывно закашлялся и сплюнул на землю.

– Твой мост взорван, Inglés. – Пилар снова посмотрела на него. – Не забывай об этом.

– Я ничего не забываю, – сказал он. – А у тебя могучий голос. Я даже там, внизу, все слышал. Крикни-ка Марии, что я в порядке.

– Мы двоих потеряли на лесопилке, – сказала Пилар, словно пытаясь оправдаться.

– Я видел, – сказал Роберт Джордан. – По глупости или как?

– Иди ты знаешь куда, Inglés, – сказала она. – Фернандо и Эладио тоже были людьми.

– Почему бы тебе не пойти наверх, к лошадям? – спросил Роберт Джордан. – Я справлюсь здесь лучше тебя.

– Тебе надо Пабло прикрывать.

– К черту Пабло. Пусть прикрывается собственным mierda[191].

– Нет, Inglés. Он ведь вернулся. И дрался там, внизу, на совесть. Разве ты не слышал? Он и сейчас еще дерется. Видно, там у него жарко. Не слышишь, что ли?

– Я его прикрою. Но чтоб вас всех черт побрал. И тебя, и Пабло – обоих.

– Inglés, – сказала Пилар. – Остынь. Я была все это время на твоей стороне как никто другой. Пабло поступил с тобой подло, но он вернулся.

– Если бы у меня был взрыватель, старик остался бы жив. Я бы мог взорвать мост отсюда.

– Если бы, если бы, если бы… – сказала Пилар.

Злость, чувство опустошенности, ненависть, которые охватили его после взрыва, когда он, подняв голову из канавы, где лежал, увидел, что Ансельмо мертв, все еще клокотали в нем. И еще он чувствовал внутри отчаяние, с горечью сознавая, что солдат должен ненавидеть, чтобы оставаться солдатом. Сейчас, когда все кончилось, он ощущал себя одиноким, чужим, подавленным и ненавидел всех вокруг.

– Если бы не пошел снег… – сказала Пилар. И тогда, не сразу, постепенно, как наступает физическая разрядка (если бы, например, женщина обняла его), медленно, из головы, до него стало доходить понимание и приятие, и ненависть начала отпускать его. Конечно, снег. В нем все дело. Снег. Из-за него все это случилось с ними, с другими. Стоит лишь вернуть себе способность думать о других, стоит лишь отрешиться от себя… Всегда отрешаться от себя, вот что приходится делать на войне. Никакого «себя» на войне быть не может. На ней «себя» нужно только терять. И уже теряя себя, он услышал голос Пилар:

– …Глухой…

– Что?

– Глухой…

– Да, – сказал Роберт Джордан и улыбнулся ей странной, натянутой улыбкой, от которой напряглись все лицевые мышцы. – Забудь. Я был неправ. Прости, женщина. Давай доведем дело до конца хорошо и вместе. А насчет моста ты правильно сказала – мост взорван.