Установки «заказчику» поставлялись «комплектными»: генератор с турбиной, два трансформатора (один — повышающий, другой — понижающий), а вот котел в комплект не входил. Но с этим комплектом было возможно использовать кучу разных котлов, включая паровозные, и как раз для электростанций строящихся заводов списанные паровозы и закупались, а снятые с них котлы уже в Подольске «доводились до требуемых кондиций». То есть после «доработки» от старого котла в исходном виде оставалась одна топка, ведь турбина работала при двадцати атмосферах и там и сам котел прилично укреплялся, и все трубы просто на новые заменялись. Но в таком варианте «обновленный котел» обходился всего тысяч в пятнадцать, чуть больше, и одного котла хватало на три одновременно работающих генератора — а новый той же мощности уже за тридцать тысяч должен был встать. И ведь встанет: он и гораздо экономичнее должен быть, и в обслуживании буквально на порядок проще, но из поставят позже, когда наладят серийное производство — а так новенькая городская электростанция на шестьсот пятьдесят киловатт запускалась через месяц после окончания постройки здания для нее. И к концу июня почти вся необходимая для новых заводов инфраструктура была уже выстроена, и даже большую часть цехов построить успели, а теперь в новенькие цеха заводили станки и прочее оборудование. И все это было замечательно — вот только даже если заводы к концу года полностью укомплектуют, они не заработают, просто некому пока еще было на них работать…
Потому что нужно было сначала рабочих обучить — а для этого требовалось, чтобы в училищах появились хотя бы станки, на которых из обучать будут. Но станков и заводам не хватало — и вот тут как раз к сентябрю ситуация должна была начать исправляться. Только начать: три станкостроительных заводика, которые удалось создать на базе «модернизируемых чугунолитеек» как раз начиная с сентября должны были приступить к производству простеньких, как их обозвала Валентина, «учебных» станков.
И вообще всю «обновленную систему профессиональной подготовки» Валентина просчитала, тоже в качестве «домашнего задания на летние каникулы». И рождение Алеши ей в этой работенки ничуть не помешало. Во-первых, пока еще никаких «декретных отпусков» не существовало, роженицам (не «из податных сословий») в лучшем случае при рождении ребенка в учебном заведении могли годовой отпуск предоставить на работе или в учебном заведении — но Валя такой брать не захотела чтобы «не отстать от сестры и мужа». А во-вторых, бытовые условия у нас были… как, впрочем, и у всех семей «с образованием»: теща нашла Алешке кормилицу, домашние дела все делали две домработницы. Правда, во Владимире ситуация с домашней прислугой несколько отличалась от творящегося по всей остальной России: горничными тут, как и везде, старались брать деревенских девиц в возрасте лет четырнадцати-пятнадцати (незамужних и без детей, конечно), но у нас в губернии (причем с подачи как раз тещи с Валей) брали не по одной, а по две и их буквально в приказном порядке еще и учили минимум до уровня четырехклассного образования. Ну а двух брали, чтобы у них все же время и на учебу оставалось — а оклады у девчонок все равно копеечными были, с зарплатами инженеров и ученых в компании несравнимые.
С августа учеба началась с новой силой, и преподаватели-экономисты нас уже совершенно всерьез начали тиранить, ведь курс обучения на экономиста (способного работать хотя бы экономистом промышленного предприятия) рассчитывался на три год, так что уже нужно было и о дипломе думать. А еще и руководство страны подгоняло: число казенных предприятий росло со страшной скоростью, а специалистов, способных ими управлять, практически и не было. Причем это число росло даже не потому, что казна со страной скоростью строила что-то новое, а главным образом потому, что «полицейская» налоговая политика (а нынешнюю каждый второй предприниматель иначе и не называл, так как почти все ведущие министры были как раз «из бывших полицейских») быстро делала кучи предприятий «нерентабельными». Что было понятно: разбаловались купчины, рентабельность меньше процентов так тридцати от капитала даже рассматривать не хотели — а уже запущенные казенные заводы и фабрики делали их продукции. в принципе неконкурентоспособной. Причем неконкурентоспособными даже «по старым законам», все же, когда за четыре передела конечная продукция не дорожает вдвое, казенный завод ее может с выгодой продавать даже по ценам ниже «себестоимости» на заводе уже частном. Ну, в случае, если у частника предприятие не является «вертикально-интегрированным» — а таких в России всего три было.
На самом деле полностью вертикально-интегрированных компаний было всего две: у братьев Салтыковых и у Николая Второва, а третья, как-то быстро возникшая после отречения царя «сахарная империя Юсуповых» — теперь тихо и мирно загибалась. Правда, если бы Василий Михайлович и я к этому не приложили свои руки, она бы еще долго процветала, но без передовой техники и не менее передовой химии сахарная промышленность по0настоящему процвести физически не могла, там просто на выращивание свеклы большая часть затрат приходилась — а помогать Юсуповой с техникой мы не спешили. Василий Михайлович не спешил помогать «прямому конкуренту», ну а я просто за компанию, к тому же считая, что чай можно и без сахара попить, а вот без того же хлеба будет слишком уж грустно. И без овощей, без картошки, без мяса и молока особого веселья наблюсти не получится…
А вот когда в августе появились предварительные результаты двадцать третьего сельскохозяйственного года, мне насчет веселья стало куда как понятнее: урожай должен был даже несколько превысить урожай года так четырнадцатого. До тринадцатого еще он не дотягивал, несмотря на огромные вложения в сельхозпроизводство, и это меня немного печалило. Но печалило ровно до того момента, пока я не пообщался по теме урожая в нашей губернии с Василием Ивановичем: мне господин Палилов за пять минут на пальцах пояснил, почему надо не плакать, а бурно радоваться:
— Вы, Федор Андреевич, просто не в те цифры смотрите. То есть смотрите-то вы именно в те, что вас интересуют, но в цифрах своих вы главного так и не увидели.
— А что я в них могу неверного-то увидеть? Смотрю отчет по четырнадцатому году, средний урожай ржи по губернии составляет восемь центнеров с гектара. Смотрю прогноз на год нынешний: девять — девять с половиной центнеров. Есть прирост, но оправдывает ли он вложения?
— Вы точно не то видите, что вам потребно. Четырнадцатой год — это цифры урожая, полученные после обмолота на току, а нынешний прогноз — это цифры по тому, что в хранилища попадет.
— Ага, прямо с тока и попадет.
— И вот тут вы и ошиблись: зерно в хранилище не прямо с тока попадет, с тока оно в сушилки сперва отправится и там уже на четверть, а то и на треть полегчает. То есть если бы и сейчамс по обмолоту считали, то получилось бы не девять с половиной, а минимум двенадцать, а то и четырнадцать… нет, четырнадцать вряд ли все же, но за двенадцать я готов на кон поставить… да хоть шляпу свою!
— То есть, выхолит, в губернии нам удалось урожайность на треть увеличить?
— А вот нет, урожай даже больше вырос, просто мы опять, как, впрочем, и всегда, считаем относительно вспаханных и засеянных полей, а в нынешнем году процентов десять было засеяно рожью на сено: коров-то в губернии более чем изрядно добавилось.
— Хм… а кто придумал-то рожь на сено отправить?
— Так это… это практика, скажем, далеко не новая: если у весне с кормами совсем уж паршиво у мужиков получается, то в июне они как раз рожь и косят. Но если погоды будут до осень благоприятные, то озимая снова заколосится и в сентябре получится и урожай какой зерна собрать. Без гарантии, тут скорее половина на половину повезет или нет, но такие поля в предварительные оценки никто не включает. Раньше-то из вообще в расчет не брали, потому как заранее было неизвестно, на что мужик поле засевал, а теперь трактористы на станциях тракторных каждый день о работе отчитываются, и мы уже весной знаем, сколько полей рожью было засеяно…
