— А собачек я случайно не мучил? — с наигранной обидой паясничает Глеб. — В глобальном потеплении тоже я виноват?

— Ты виноват во многом, — холодным тоном отрезаю я, скрещивая ноги. — И это только то, что нам известно.

Тая мгновенно подхватывает: — Так что твоя история должна быть паршивее всего вышеперечисленного.

Глеб смеривает меня тяжелым, непроницаемым взглядом, продолжая вальяжно сидеть на стуле. Слишком выше всего этого. Слишком скучающий.

— И вы реально думаете, что я доверю вам трем признание в чем-то, на чем меня еще не поймали? Я похож на идиота?

— Дверь там, — спокойно указываю я рукой. — Но мы здесь собираем секреты, а не треплемся о них на каждом углу.

Его закатывание глаз длится целую вечность.

— Ну ладно, — выдавливает он с коротким смешком, демонстрируя, насколько ему «важно» происходящее. — Я как-то сказал своей матери, чтобы она покончила с собой.

Карина фыркает: — Ой, да ладно тебе.

Глеб переводит взгляд с девчонок на меня. В его глазах вспыхивает нечто странное — будто он принимает решение, стоит ли скрывать правду.

— Знаете, как родители любят говорить, что у них нет любимчиков? — чеканит он, не сводя с меня глаз. Я молча киваю, и он продолжат: — Так вот, мои предки никогда таким альтруизмом не страдали. Отец всегда обожал меня. Первенец, гордость семьи и вся эта хрень. Он таскал меня по всем мероприятиям, знакомил с нужными людьми, устраивал в лучшие секции. А Сергея будто и не существовало. Ровно до того момента, пока меня не арестовали. — На его губах появляется ядовитая, саркастичная ухмылка. — Зато мать? Она дышала только Сергеем. Он был её священным, нетронутым младенцем. Когда заболевал я, за мной ухаживали прислуга и сиделки. Когда заболевал Сергей, мать сидела у его кровати днями, выхаживая его, словно настал конец света. Меня от этого тошнило.

— И что, ты просто сгоряча ляпнул ей гадость? — Тая брезгливо морщит носик. — Слабовато для твоей «темной стороны».

— Ты ничего не понимаешь, — его темные бровям сдвигаются к переносице, а голос становится глухим и мрачным. — Я не знаю, что тебе рассказывал Сергей, но у нашей матери огромный букет диагнозов. Тяжелейшее депрессивное расстройство. В какие-то дни она функционирует нормально, а в какие-то — превращается в овощ. Не выходит из комнаты, не ест, не разговаривает. Однажды она не произнесла ни слова сорок семь дней подряд. Похудела так, что ее капельницами в больнице откачивали.

Глеб делает глубокий вдох, его плечи напрягаются. Я с удивлением понимаю, что онникогда никому об этом не рассказывал. В воздухе повисает тяжелая, давящая тишина.

— Суть в том, что она невероятно нестабильна и хрупка. Так что да, я сказал ей гадость, — он выплевывает это слово с такой желчью, будто хочет дать Тае пощечину. — Я сказал ей, что без нее этот мир станет только лучше. А через пару часов мы всей семьей сидели в приемном покое, пока ей промывали желудок. Двадцать шесть таблеток сильного успокоительного.

Я уставилась на него, не в силах вымолвить ни слова, разглядывая его застывшее, каменное лицо.

— Зачем? — мой шокированный шепот звучит слишком резко в этой звенящей тишине.

— А есть разница? — Глеб резко поворачивается ко мне, и его лицевая маска спадает, уступая место чистой, уродливой ярости. — Или смысл вашего дурацкого ритуала в том, чтобы вывалить свои грехи и потом искать им оправдания? Мол, «это была ошибка», «я был не в себе»? Нахрен это. Я сказал матери умереть, прекрасно понимая, что она может это сделать. Никакие красивее слова это не отмоют. Я принимаю дерьмо, которое совершил. — Он с силой проводит ладонью по волосам, желваки на челюсти перекатываются. — Мы закончили или как?

По его мертвому, застывшему взгляду я понимаю, что этот вопрос адресован лично мне. Он словно спрашивает: смогу ли я послетакого откровения вообще смотреть на него, принимать его прикосновения и сгорать в той страсти, которая нас связывает?

Я прокашливаюсь, восстанавливая дыхание, и тихо даю свой ответ: — Почти.

Позже, уже в его квартире, все наши обиды и барьеры снова растворяются. Глеб сдавленно рычит, удерживая меня, его пальцы путаются в моих волосах. Мне нравится, когда он теряет свой вечный хладнокровный контроль. Когда его челюсть расслабляется, взгляд туманится, а движения становятся дикими и нетерпеливыми.

— Черт возьми, Аня... — тяжело дыша, выдыхает он, падая на подушки.

Я медленно поднимаюсь выше, оставляя дорожку из нежных, горячих поцелуев на его животе. Я хочу, чтобы он понял: я сдержала слово. Признание, сделанное там, в подвале... я не буду использовать его против него. У меня и без того хватает причин на него злиться. Но он открыл эту тайну, потому что сам считает её своим главным проклятием. Поступком, который жжет его изнутри.

И если Глеб Вилков способен испытывать раскаяние — значит, он всё-таки человек. Человек, к которому я могу прикоснуться.

Его грудь тяжело вздымается, когда я приближаюсь к его лицу. Глеб бережно заправляет прядь моих волос за ухо: — Мне нужно пару минут, чтобы прийти в себя.

Его ладонь скользит по моему бедру, накрывая лаской, но я мягко отстраняюсь.

Он удивленно выгибает бровь: — Ты же еще не успокоилась.

Он слишком хорошо меня знает. Знает эту мою постоянную, сжигающую ненасытность.

— Я подумала... может, попробуем что-то другое? — предлагаю я, возвращаясь на постель.

Глеб мгновенно оживляется, его глаза вспыхивают: — Анальный?

Я тут же сдвигаю колени: — Что?! Нет!

Он разочарованно вздыхает: — И что тогда за «другое»?

Я опускаю ладонь ниже, легко касаясь самой себя: — Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне губами.

Глеб издает короткий смешок без тени улыбки: — Я бы лучше выбрал первый вариант.

Я возмущенно уставилась на него: — В смысле?

— Я не ласкаю губамитам, — с нажимом произносит он, будто объясняет очевидное. — Не мой профиль.

Я сажусь на кровати, прикрываясь подушкой: — Ты серьезно?! Я постоянно делаю тебе приятно, а ты...

— И делаешь это отлично, пять баллов, — он лениво похлопывает меня по колену, но я тут же дергаюсь в сторону.

— И почему это «не твой профиль»?

Он раздраженно взъерошивает волосы: — Ты реально решила устроить из этого разборку?

— Я просто хочу понять!

— Мне не нравится, — пожимает он плечами. — Это странно.

У меня от возмущения перехватывает дыхание: — Ах, странно?! А то, чем занимаюсь я, по-твоему, прогулка по парку?!

— Я тебя не заставлял, — отрезает Глеб, следя за тем, как я поднимаюсь с кровати и тянусь к своему белью. — Ты сама этого хотела.

— Во-первых, — натягивая белье, чеканю я, — ты буквально вынудил меня в самый первый раз...

— Вынудил? — он приподнимает голову. — Тем, что просто был рядом и позволил тебе взять то, что ты хотела?

— А во-вторых, — игнорирую я его реплику, — если ты не собираешься доводить меня до финала, я с таким же успехом могу уйти к себе в комнату и разобраться с этим сама!

Я хватаю с пола джинсы и футболку, а в голове ураганом крутятся его слова. Слишком эгоистично!

— Надо было сразу догадаться, что ты слишком самовлюблен, чтобы думать о комфорте девушки. Вот в чем твой брат от тебя кардинально отличается!

Глеб резко садится на кровати, его глаза наливаются яростью: — Что ты сейчас, блин, сказала?

— Сергей, — безжалостно продолжаю я, несмотря на мороз по коже от его тона. — Он невероятно чуткий и внимательный. Всегда заботится о том, чтобы девушке было хорошо.

— Ну, как говорится, — с ядовитой улыбкой выплевывает Глеб, — каждому свое.

Я фыркаю, не намереваясь слушать этот детский лепет: — Знаешь что, Вилков? Хочешь анального секса? — Я делаю широкое движение руками. — Пошел ты! Ты же у нас главный эгоист в этой академии.

Он медленно садится и пару раз иронично хлопает в ладоши: — Очень остроумно, Виноградова.

Качая головой, я влезаю в кроссовки, даже не завязывая шнурки: — Ты просто невыносим.