Стоял он тут долго. Носки отпечатков продавились сильнее пяток, значит, давил он на дверцу всем весом, подавшись вперед, а правая нога сдвинулась и смазала собственный след, когда петля наконец поддалась.

Контуры отпечатков налились у меня перед глазами оранжевым светом, и над ними выскочила табличка.

[???,???]

Я поморщился. Обычно пассивка над любым следом подсказывала мне, чей он, а тут Система, похоже, сама развела руками.

«И что мне с этим делать, умница ты моя? Хоть бы намекнула, человек это или эльф».

Табличка висела все так же, ехидно поблескивая вопросительными знаками, и ничего добавлять, похоже, не собиралась.

Ладно, обойдемся своим умом. Размер был сорок второй, может, сорок третий, ступня широкая, а протектор крупный, елочкой, какой бывает на зимних ботинках, что выдают на казенном складе. В таких сегодня ходили и часовые, и санитары у ворот, а на эльфах из очереди я видел войлочные чуни да обмотки. Хотя вот у рейнджеров, как я уже отмечал ранее, были похожие. У Наиры вон, например, и у меня эти берцы солдатского образца идентичные.

— Ну что? — Лариэль присела рядом, подобрав полы халата.

— Нашел, по чему идти, — сказал я и выпрямился.

Подсвеченные следы тянулись от шкафа к выходу, и на затоптанных ковриках я их больше не видел глазами, зато Система упрямо держала их оранжевыми, один за другим, поверх чужих. За порогом палатки они вышли на снег и потянулись дальше, четкие и ровные, среди сотен других отпечатков, которые мне ни о чем не говорили.

Куда приведет эта цепочка, я не знал. Может статься, вор выбросил мешок где-нибудь в сугроб за палатками, и звездницу еще удастся спасти. Может, сжег в печке у генераторов, тогда хотя бы найдется пепел. Но пройти его дорогой я мог, и грех было этим не воспользоваться.

— Наира, побудь с Лариэль, — сказал я. — И Золотова никуда не отпускайте, он мне еще понадобится.

Наира открыла было рот, посмотрела на мое лицо и закрыла его.

Я вышел из палатки и пошел по следу. Первые же двадцать шагов показали мне то, о чем я думал всю дорогу. К воротам, через которые первым делом рванул бы любой чужак, след даже не свернул. Он уходил в глубину городка, туда, где стояли палатки персонала.

Лариэль ушла из городка в начале девятого, и Януш Кавинский очень четко отсек этот момент. Шла она с дозорным, что вытащил ее из огня, и несла под мышкой свернутый коврик, а дозорный тащил на плече рюкзак и холщовый мешок, пока еще пустой и плоский. Януш как раз выносил к мусорному баку коробку из-под ампул. Он проводил их взглядом до поворота за последнюю палатку, поставил коробку ровно, углом к углу с соседней, и вернулся к себе.

Было Янушу пятьдесят два года, и девятнадцать из них он прослужил в столичной лаборатории, сначала лаборантом, потом старшим лаборантом, а потом человеком, через руки которого проходила любая пробирка. Коллеги считали его занудой и, в общем, не ошибались. Брился он каждое утро, даже здесь, грея воду в кружке кипятильником, а ботинки ставил у койки носками к выходу, чтобы по тревоге не тратить на них лишней секунды. Родом он был из Варшавы и за все годы ни разу не опоздал на смену.

О том, что он состоит в ячейке, коллеги не знали. Слово «санация» в контексте рас Януш впервые услышал лет семь назад от человека из министерства, который пришел в лабораторию с проверкой и задержался после нее на чай. Звали человека Антоном Валерьевичем, и говорил он вслух то, что Януш думал всю жизнь, только выговорить не решался. Эльфы живут много лет и за это время ничему не учатся, ничем с империей не делятся, а потом еще и протягивают Империи руку за лекарствами. Империя, по словам Антона Валерьевича, слишком долго лечила то, что давно пора было вырезать.

Бешенство, что теперь разошлось по лесу, приготовил именно он. Готовили его в подпольной лаборатории из наворованного оборудования несколько лет, через череду множества проб и ошибок, пока в один день подопытный образец, который они окрестили «нулевым пациентом», не показал все основные симптомы за сутки.

Затем Янушу пришлось окучивать жреца. При помощи Антона Валерьевича, им удалось оформить ему полугодичный «больничный» со всеми официальными справками, печатями и отметками в цифровом реестре.

Жреца пришлось уговаривать почти полгода. Старик помнил бассейн паломников таким, каким тот был до Выброса Тьмы, когда вода в нем лечила, и дети, и старики, окунувшись, переставали кашлять. Он плакал, рассказывая об этом, и Януш кивал, подливал ему чаю и раз за разом повторял одно и то же. Магия ушла из воды, но ее можно вернуть, есть средство, его сделали люди, которые любят эльфов и хотят им помочь, нужно только вылить его в бассейн в правильную ночь и никому не говорить, пока вода не оживет. Старик долго сомневался, потом молился, потом снова сомневался, а в начале зимы взял у Януша склянку и ушел к бассейну в белых праздничных одеждах. Когда в Резервациях начали болеть, а по лесу стали бродить бешеные звери, жрец все понял. Нашли его потом на дубе в лесу, как Януш узнал позже от переговаривашихся больных остроухих.

Тогда же случилась и единственная заминка. Официальная лаборатория разобралась в природе хвори куда быстрее, чем рассчитывала ячейка. Януш узнал об этом одним из первых, потому что анализы проходили через его стол, и в тот же вечер позвонил Антону Валерьевичу с уличного автомата у вокзала.

— Они узнали быстрее, чем мы планировали, — сказал он тогда и повесил трубку, не дожидаясь ответа.

Через месяц его включили в состав медицинской экспедиции, как опытного лаборанта с безупречным послужным списком.

В городке он устроился при аптечном складе, и лучшего места для него нельзя было придумать. Через его руки шли таблетки, порошки, микстуры, и никто никогда не пересчитывал за Янушем, потому что Януш не ошибался. С собой он привез две банки пустышек, отличить которые от настоящих таблеток не смог бы ни один лекарь, и раз в несколько дней подсыпал горсть в чьи-нибудь порции. Убивать он никого не собирался, это было бы глупо и слишком заметно. Достаточно было, чтобы какой-нибудь больной эльф лечился на неделю дольше, чем мог бы, а дальше, глядишь, кто-нибудь и скопытится. После каждого эльфа, к которому ему приходилось прикасаться, Януш брезгливо протирал руки спиртом.

Лариэль раздражала его больше остальных. Эльфы хотя бы не притворялись людьми, а эта ходила по городку в имперском халате, говорила с лекарями на равных, и все вокруг считали ее своей.

Полукровка.

Она и была эльфийкой, только наполовину, и Януш никак не мог взять в толк, почему никто, кроме него, этого не замечает.

Вернулись они за полночь. Януш не спал. Он вообще мало спал в последние недели, и сидел у себя в палатке над журналом, когда за брезентом прошуршали шаги. Он отогнул край полога. Дозорный шел первым и тащил на спине мешок, набитый так, что тот выпирал у него над головой, и сквозь холстину пробивался слабый белый свет, какого Януш у травы никогда не видел. Из горловины торчали стебли с мелкими светящимися звездочками на концах. Лариэль семенила рядом и что-то говорила, улыбаясь.

Он опустил полог и долго сидел, глядя на лампочку кипятильника. Дураком он не был. Полукровка возилась с травами с первого дня, ее отвары пили на всех койках, и лекари в один голос говорили, что эльфы с ними встают на ноги быстрее. Если она ради этой травы полночи лазала по лесу с дозорным, значит, трава ей нужна была позарез, и нужна для больных. Пожар, на который он потратил столько сил, обошелся городку в половину запасов, однако работа здесь снова шла полным ходом, и вот теперь эту работу собирались подкрепить целым мешком.

Януш дождался, пока дозорный уедет, в палатке у Лариэль погаснет свет, а часовой на заднем обходе дважды пройдет мимо. Часовой, которого звали ефрейтор Пахомов, в ту ночь думал о том, что ноги у него в казенных портянках мерзнут хуже, чем дома в валенках, и о том, что ему хочется чаю. А желательно с коньяком и спать. На лаборанта, вышедшего из палатки в третьем часу, он даже не оглянулся. Лаборанты ходили по городку круглые сутки, и Пахомов давно перестал их различать.