Всю дорогу я думал.

Хвоста за нами вчера не было, в этом я был уверен твердо, потому как привычка проверять собственную спину осталась у меня с прошлой жизни, когда по тайге шлялись браконьеры, которым очень хотелось знать, куда ходит егерь, и где он ставит свои метки. Пока мы с Лариэль лезли на обрыв, я дважды останавливался будто бы поправить рюкзак, и слушал лес, а на середине подъема нарочно сделал петлю вокруг выворотня и поглядел на следы сверху. Снег лег с вечера свежий, на таком любой шаг виден за сотню метров, и, кроме наших следов да заячьей строчки поперек склона на нем ничего не было.

Стало быть, за нами никто не ходил, и о звезднице вор узнал в самом городке. Он либо видел, как мы уходили и как вернулись за полночь, либо видел, как Лариэль разгружала мешок у себя на столе. А мешок этот светился сквозь холстину на весь лагерь, и в темноте его можно было разглядеть хоть с другого конца медгородка.

Кто в городке не спит после полуночи, я прикинул быстро. Часовые у ворот и на обходе, дежурные лекари, санитары, истопник у генераторов. Народ весь свой.

Дальше выходило еще любопытнее, потому что унесли одну звездницу. Любой воришка с нижних ярусов первым делом схватил бы все подряд, например спирт, медикаменты и все что угодно, но не какую-то траву. С ее слов оставили и сушеные травы, и вытяжки, которые Лариэль готовила. Значит, вор знал, что берет. Знал, что Лариэль травница, что из свежей травы она делает сыворотку для больных.

А эльф на этот мешок, скорее всего, и не взглянул бы, потому как я был уверен на сто процентов, что у них с травами возятся все от мала до велика, и у каждой старухи в Резервации под потолком висят пучки. И холщовый мешок с какой-то зеленью для них такая же обыденность, как для нас мешок картошки. Да и чужому эльфу пройтись ночью между палатками теперь, после той вооруженной толпы у ворот, было бы непросто. На любого длинноухого, гуляющего по имперскому лагерю в темноте, часовой посмотрел бы очень внимательно.

Выходило, что вор приехал сюда вместе с экспедицией. Охранник, лекарь или кто-то из младшего персонала, кто именно, пока было неважно. В прежней жизни я этот урок усвоил накрепко. Когда в тайге пропадал схрон с бочкой солярки, или кто-то снимал мои капканы в хитром месте, искать заезжих чужаков было бесполезно. Брал всегда свой, тот, кто знал где лежит, и с кем еще на прошлой неделе могли пить чай.

Вспомнилась мне и лыжня диверсанта, по которой я тогда дошел прямиком до нищих кварталов Резерваций. Тогда никак я уложить в мозгах не мог одну простую вещь: что имперцу в тех кварталах делать? Теперь я подумал, что сбегать туда для отвода глаз и вернуться к утру было не так уж трудно для того, кто живет в городке и знает, когда меняются часовые.

У ворот в медгородок, как обычно, стояла очередь эльфов в серых одеялах, но в глубине лагеря, у палатки Лариэль, народу собралось больше обычного. Вокруг натянули полосатую ленту, у входа переминался часовой с автоматом, а внутри мелькали фонари.

Лариэль вышла нам навстречу, едва мы спрыгнули с гравибордов. В прошлый раз она меня обняла, теперь остановилась в двух шагах, разведя руками, и вид у нее был крайне потерянный.

— Егор, я не знаю, что делать. Мы же полночи на сборы потратили. Столько трудов, и все псу под хвост.

Голос у нее не дрожал, только пальцы она сцепила так, что костяшки побелели.

— Когда заметила? — спросил я.

— В семь утра. Пришла варить, а дверца приоткрыта. Сперва решила, что сама вчера забыла запереть, устала ведь. А потом увидела замок.

Наира встала у меня за плечом, так близко, что я спиной чувствовал ее локоть, и сложила руки на груди.

— Доброе утро, — сказала она прохладно.

— Доброе, Наира. Спасибо, что приехали, — отозвалась Лариэль, кивнула ей и тут же снова повернулась ко мне.

Холодка в приветствии она, похоже, даже не заметила, голова у нее была занята совсем другим. Наира это тоже поняла, и я услышал за спиной сердитое сопение.

— Охране сказала? — спросил я.

— Сразу же. Вон они, с семи утра ходят, — Лариэль хлопнула себя ладонями по бедрам. — Все сфотографировали, замок сняли, меня два раза допросили, где я была ночью. Только ищут они вора, который за спиртом лез. А спирт стоит на месте, Егор, я им уже раз пять это повторила.

То, что спирт уцелел, видела даже она, а охрана этого упорно не замечала. Работала охрана, судя по всему, по инструкции, а в инструкции про звездницу не было ни слова. Про то, что вояки от руководства отойти боятся на шаг, я тоже знал. В этом не было ничего плохого, поскольку эти инструкции на поле боя могли жизнь спасти, но вот в таких ситуациях… с другой стороны они ж не сыщики, правильно? Правильно. Тут надо передавать дело сыскарям городским, пусть приезжают и носом землю роют.

— Пойдем глянем, — сказал я.

Часовой у входа шагнул мне навстречу и выставил ладонь. Был он молодой, румяный, с усиками, отпущенными, видно, для солидности.

— Стоять. Место происшествия, посторонним вход воспрещен.

— Дозорный Багрицкий. Я егерь, следы читаю. Дайте взглянуть, пока ваши их окончательно не затоптали.

— Специалисты разберутся. Порядок такой, сперва осмотр, потом рапорт, а потом уже кому положено.

Из палатки высунулся второй охранник, постарше, с фотоаппаратом на шее.

— Чего там, Семенов?

— Да вот, дозорный рвется.

— Скажи, пусть рапорт пишет на имя начальника караула. После обеда рассмотрим.

Наира буркнула по-эльфийски что-то про херабору и про то, куда этот рапорт можно засунуть. Я был с ней согласен целиком. После обеда от следов в теплой палатке останутся одни мокрые пятна, да и вор за это время успеет спрятать траву, сжечь ее или пустить по ветру. Спорить с часовым, который знает один устав, я не любил еще с армии, но выбора у меня не было.

— Слушай, Семенов. Ты пойми, через час тут смотреть будет нечего…

— Так-так-так! — раздалось у меня за спиной. — Товарищи охранники, давайте-ка не будем!

К нам, оскальзываясь на утоптанном снегу, спешил главврач Золотов. Пальто на нем было распахнуто, шарф волочился концом по земле, очки запотели от бега, и он сорвал их на ходу и принялся протирать о рукав.

— Пропустите молодого человека, — выдохнул он, водружая очки обратно на нос. — Он у нас по поджогу работает, под руководством Виктора Андреевича Громова лично. Вам что, Виктор Андреевич потом звонить будет и спрашивать, кто тут следствию мешает?

Фамилия Громова сработала лучше любого пропуска. Семенов покраснел еще гуще, опустил руку и отступил в сторону, а тот, что с фотоаппаратом, молча посторонился у входа. За все время знакомства я считал Золотова суетливым и бестолковым, но сейчас готов был пожать ему руку.

— Спасибо, доктор.

— Да что вы, что вы. Найдите только эту сволочь, Егор Дмитриевич. Или по крайней мере соберите всю информацию, что сможете, чтобы передать дальше, а то знаю я как вояки ищут, — покосился он. — Да, молодцы? Солдат спит — служба идет?

Вояки что-то недовольно пробурчали себе под носы, но, видимо, от того, что все тут подчинялись именно Золотову, возмущаться громче не решились.

Хотя, по логике, у солдафонов обязан был быть свой прямой начальник, который должен отдавать поручения чисто по воинской иерархии. Тут уж, как говорится, кесарю — кесарево, солдату — солдатово.

Внутри было тепло, натоплено с ночи, и пахло травами и спиртом. Высокий и железный шкаф стоял у дальней стены с дверцей, на которой вместо замка торчали два погнутых ушка. Петлю отжали чем-то плоским, монтировкой или крепким ножом, и сделали это одним рывком, судя по тому, как вывернуло металл.

Я присел на корточки и пригляделся к полу. Пол в палатке был застелен резиновыми ковриками, и у входа охранники натоптали так, что там уже ничего было не разобрать. Зато перед самым шкафом, где они, видно, боялись затоптать улики и обходили сбоку, сохранились два четких отпечатка. Вор принес на подошвах снег, тот подтаял в тепле, и вода, смешанная с уличной грязью, оставила на резине рисунок протектора, как на промокашке.