Янь Цзюньфэн растерянно закусил губу: эта новость явно застала его врасплох, сломав все его планы.

Затем колонны разошлись по зданиям. А на плацу следы сотен ног тут же начал разметать ветер, возвращая двору первозданную белизну.

Янь Цзюньфэн, понимая, что из расследования смерти внучек ничего нового уже не извлечь, распорядился отправить тела в имение для подготовки похорон. Хоронить внучек отправился он сам, взяв Янь Цзюньмина и его старшего сына Цзюньтао. В академии остался только Янь Цзюньлун.

В имении уже всё было готово: гробы, траурные одежды, поминальный зал. Янь Цзюньфэн лично следил за каждым шагом, поправляя ритуальные принадлежности. Он двигался медленно, но уверенно, словно пытаясь уверить самого себя, что всё в порядке.

Ночь опустилась на имение, и в поминальном зале зажгли свечи. Янь Цзюньфэн стоял у гробов, глядя на неподвижные лица. Он не молился — он вспоминал. Каждую деталь, каждое слово, каждый взгляд, что могли стать ключом к правде. Он понимал: всё, что можно было узнать — он узнал. Теперь остаётся только одно — проводить внучек в последний путь и не дать этой правде уйти в землю вместе с ними. Хоть так вернуть порядок в то, что уже невозможно исправить.

Янь Цзюньфэн сам возглавил и траурную процессию, держа в руках белые знамёна. Дорога была тихой, лишь ветер шелестел позёмкой. Никто не произносил лишних слов — слова здесь были бессильны.

Янь Цзюньмин стоял в стороне, глядя на отца и сына. Он не плакал, его лицо казалось каменным. Цзюньтао молчал, сжимая кулаки. Он чувствовал, как внутри него поднимается глухая ярость, но знал, что сейчас для неё не время.

Когда гробы опустили в землю, Янь Цзюньфэн бросил горсть земли и сказал лишь одно: «Я найду, кто вас сгубил». Никто не ответил. Ветер стих, и даже птицы замерли

Он развернулся и пошёл к дому, не оглядываясь.

Юань Ху на следующий день проснулся на рассвете, потянулся и обернулся на кан Сюаня. Тот был пуст. Впрочем, дверь вскоре скрипнула, и Сюань возник на пороге. Юань Ху притворился спящим, но слышал, как Сюань тихо лёг, накрывшись одеялом. Вскоре послышалось его ровное, мерное дыхание.

Вчера, пока ученики репетировали торжественный парад, они с Сюанем разбирали документы в кабинете директора. Эту работу они должны были продолжить и сегодня, и потому после построения и завтрака собирались направиться к директору.

Когда раздался сигнал подъема, Юань Ху поднялся и растолкал спящего Сюаня. Оба оделись и поспешили на плац. На дворе потеплело, снег стал водянистым и вязким, в воздухе повеяло оттепелью.

На плацу стоял ровный строй. Голоса учеников сливались в единый гул, когда дежурный выкрикивал фамилии. Янь Цзюньлун стоял в первом ряду, глядя прямо перед собой, но, когда прозвучало его имя, он не отозвался. Мгновение — и он осел, словно у него подкосились ноги, рухнув лицом в рыхлый, тающий снег.

Крик разорвал утреннюю тишину. Сокурсники бросились к товарищу, кто-то кричал о помощи, другие пытались перевернуть его. Директор и деканы, оказавшиеся ближе всех, опустились на колени и увидели, что глаза Яня остекленели, а лицо стало белым, как свежий снег. Он не дышал.

Поднялась суета, послышались резкие команды. Офицеры мгновенно оцепили место, приказав всем отойти. Но уже было ясно: Цзюньлун не подавал признаков жизни. Его тело оставалось неподвижным, и холод, исходивший от него, казался глубже холода зимнего утра.

Юань Ху подошёл, бросил взгляд на покойника с трёх шагов и тут же вернулся в строй.

В строю воцарилась гнетущая тишина. Кто-то тихо всхлипнул, но большинство стояли тихо, ошеломлённые внезапной смертью товарища. Перекличка была прервана. Тело унесли, но мысль о том, что человек просто упал и умер, осталась висеть в воздухе. Им всем велели расходиться.

Завтракали Юань Ху и Сюань в полном молчании, хотя и с большим аппетитом, и лишь когда оба затворились в кабинете директора, Юань Ху осторожно прижал Сюаня к стене, вцепившись в его воротник.

— Это ты, прожорливый лис, за одну ночь выжрал его? — прошипел он.

— С чего ты взял? — сделал большие глаза Сюань.

— Твой дух усилился вдвое! Так бывает, когда лиса сжирает человека за одну ночь! А у него предельное истощение! Ты высосал всю его жизненную силу, чтобы подпитать свой дух. Так делают только оголодавшие лисы.

Юань Ху смотрел на Сюаня в упор, не отпуская его воротник. Тот лишь тихо вздохнул, положил ладони поверх чужих пальцев и сказал:

— Я не ел его.

— Ты лжёшь. — Юань Ху тряхнул его за воротник. Он знал, что Сюань нагло лжёт. — Люди не отдают силу просто так. Это был ты!

Юань Ху смотрел тяжело, и Сюань понял, что отпираться бессмысленно. Он опустил взгляд, признавая:

— Ну, хорошо, это был я. Но я не сожрал его, а обернулся Сюй Мэй и совратил его. Да, это была последняя, но самая лучшая ночь в его жизни…

— Сукин ты сын! Почему ты не сказал мне?

— Потому что ты бы не позволил, — улыбнулся Сюань. — Ты бы потребовал, чтобы я берёг себя, был осторожен и всё прочее… Но полнолуние не длится вечно.

— А если бы тебя поймали?

Сюань хмыкнул.

— Кто? Его родичи в поместье на похоронах, а остальным дела до него нет. Время самое удачное.

Юань Ху отпустил воротник Сюаня не сразу. Он держал его ещё три вздоха — так, чтобы Сюань почувствовал, что это не поза, что это всерьёз, — и только потом разжал пальцы

— Самая лучшая ночь, — повторил он тихо. — Ты понимаешь, что творишь?

Он отошёл к окну, прикрыл ставню, постоял. За дверью, в коридоре, ходили. Голоса шли глухие, сквозь бревно, но Юань Ху слышал — как слышал всегда.

— Ты выждал, — сказал он, не оборачиваясь. — пока родня уедет в поместье на похороны сестёр, и пришел в его комнату. Я правильно говорю?

— В комнату? Какую комнату? — Сюань усмехнулся. — Он не в комнате умер. Он умер на плацу, на утренней перекличке, у всех на глазах. Никто его не трогал. Ни один человек к нему не подходил. Все признаки твоего идеального убийства. Чем ты недоволен?

— Как всё было?

Сюань улыбнулся.

— Он сам пришёл, — сказал он. — Ночью. В конюшню. Он не спал третьи сутки. Он думал, что найдёт убийцу сестёр. А потом увидел Сюй Мэй.

Юань Ху повернулся.

— Ты был ею.

— Я был ею, — сказал Сюань спокойно. — Я вошёл к нему так, как входят девушки, когда идут к парню, которому хотят сказать то, чего нельзя вслух. Я говорил её голосом, я держал в руке тот самый платок, которым она вытирает руки, когда пишет. Он поверил.

— И что потом?

— Потом я до утра был ею. — Сюань сказал это ровно, без тени ни хвастовства, ни отвращения. — Я был ею, потому что теперь могу теперь быть кем угодно, но три часа, оказывается, мой предел. Дальше начинаются трещины: голос садится, ладонь грубеет, зубы меняются. Но он ничего не заметил. Он был счастлив. Знаешь, Юань Ху, что самое страшное?

— Что?

— То, что он действительно был счастлив. У него была любовь, преданность, надежда — всё сразу. Всё, чего он хотел от жизни, он получил за одну ночь. А утром я стал собой.

— И?

— И он увидел белую лису. — Сюань посмотрел в стену. — Это всё. Больше он не увидел ничего. А я… тут ты прав. Я стал сильнее.

Юань Ху покачал головой. В его глазах риск был запределен.

— Тебя могли увидеть!

Сюань кивнул.

— И увидели. Надзиратель Мо Тянь и оружейник Сунь Мао. Правда, видели они Яня Цзюньлуна и Сюй Мэй. Промолчат — их дело. Донесут — тогда у этой девки будет довольно своих забот, перестанет с доносами бегать.

Лицо Сюаня брезгливо исказилось в лисий оскал.

После похорон Янь Цзюньфэн один вышел на задний двор. Он молча смотрел на зимнее небо, и его плечи опустились. Он велел слугам закрыть ворота и никого не пускать. Он боялся не чужих глаз — он боялся, что среди своих найдётся тот, кто захочет остановить его.