Сюань лег и уснул, но вскоре пробудился не пойми от чего. Он лежал с открытыми глазами и слушал. Слушал, как за окном капает вода, как на конюшне переступают кони — через два двора, сквозь две глухие стены, как в казарме напротив кто-то ворочается на сене. Слушал, как у кого-то под дверью скребётся мышь — и как мышь перестаёт скрестись, потому что чует его.

Потом заныли зубы. Сначала верхние, у самых десен, тупая тянущая боль. Он потрогал зубами язык — и не понял: язык был другой. Или зубы. Он сел. В темноте было видно — как днём, хотя свеча давно погасла. Он различал трещины на потолке.

Заболела спина — под лопатками, в самом низу позвоночника. Боль была не мышечная, а как будто под кожей что-то поднимается, просит места. Он скинул рубаху и потрогал спину рукой. Под лопатками никакой раны не было. Но кожа была горячей, а под ней — твёрдой линией, ещё тонкой, но уже чужой, шла новая кость.

— Юань Ху.

Лис уже сидел на койке. Он не спал — он тоже слышал всё, что слышал Сюань, и ещё больше.

— Идём во двор, — сказал он.

— Нельзя. Приказ директора.

— Забудь про приказ. Тут тебе будет плохо.

Сюань поднялся. Ноги держали, но ступал он не так, как обычно, — чуть через пятку, чуть боком, как ходит зверь, который пробует землю. Он спустился по ступеням, отворил дверь, вышел на снег. Зашел за сарай. Тут не было окон.

Снег лежал свежий, и луна стояла высокая. Сюань сделал три шага. Потом у него выгнуло спину. Он упал на колени. Не от боли — от того, что тело больше не слушалось, оно шло не туда, куда он хотел, оно шло внутрь себя, как идёт вода в прорубь. Он видел свои руки на снегу и видел, как под кожей проходит волна, и потом ногти на этих руках почернели и удлинились, а пальцы укоротились, и ладонь налилась чем-то лёгким и сильным, и на снегу остались не человеческие следы — маленькие, узкие, с четырьмя точками.

Он хотел закричать. Из горла вышел тонкий, длинный, тянущий звук — не собачий, не волчий, выше и холоднее, — и этот звук пошёл по всему двору, и на конюшне стукнули копытами все кони одновременно.

Он не помнил, как развернулся, лёг на снег, как перекувырнулся. Помнил только, что вокруг стало много запахов, и все они были понятны. Снег пах железом. Дерево крыльца пахло смолой и старым потом. Казармы пахли людьми — сотней людей сразу, у каждого свой запах, у каждого свой страх, у одного был страх острый, у другого тухлый. Пахло дымом, пшеном, лошадьми, железом, кровью — откуда кровь? Кровью пахло от помойки, от кухни, где резали птицу, от канцелярии, где на столах стояли чернила и бумага, и бумага пахла кровью тоже, потому что чернила были из железного купороса.

А потом он увидел свои лапы, белые, как первый снег, и только на самом низу, у когтей, чуть темнее, будто в дымке. И хвост — из-за его спины поднялся хвост, длинный, пушистый, белый, а над ним на мгновение поднялся второй, тонкий и слабый, будто тень второго, словно он ещё не был хвостом, но обещанием. В его лисьей груди билось сердце человека, который становился хищником.

Он посмотрел на дверь казармы. Лис. Запах лиса. Он никогда раньше не чуял его — резкий, тёплый, пряный. Юань Ху. Рядом. Он был в одной рубахе, босиком. Сюань оскалился — но не прыгнул. Не потому, что не мог. Просто потому, что Юань Ху пах не едой. Юань Ху пах домом.

Сюань поднял голову. В его новых глазах, жёлтых, с узкой щелью зрачка, стояла уже не пустота, что застыла в них, когда он был человеком. Теперь проступила ясность. Он подошёл к Юань Ху и положил морду ему на руку. И они стояли так, посреди двора, под полной луной, пока снег не начал таять под лапами Сюаня.

Утром Сюань проснулся у себя на кане, в человеческом теле, раздетый до пояса, и не помнил, как вернулся. К его удивлению, Юань Ху в комнате не было. Сюань забеспокоился, но лис вскоре возник словно из ниоткуда, и плюхнулся на свой кан.

— Где тебя носило? — возмутился Сюань.

— Что делать? Пока кое-кто хвост под одеялом грел, кто-то в поте лисьей морды трудился.

— И что же ты сделал в поте лисьей морды? — насмешливо спросил Сюань, уже прекрасно зная, что лисы не потеют.

Юань Ху не стал набивать себе цену.

— Ну, если честно, я вообще-то просто на рассвете встал по нужде, и тут возле нужника вижу… нашего дорогого декана Янь Цзюньфэна.

— Ему тоже приспичило? — не удержался Сюань.

— Вовсе нет. Он, оказывается, упорен. Допросил всех надзирателей женского корпуса и ничего не вынюхал, но из разговора с нами сделал выводы, весьма недалекие от истины. Он допёр, что девицы влюбились в одного из нас и переругались.

— Он всегда был догадлив. Но не сам же он тебе это по дружбе поведал?

— Сам, но не мне, а Янь Цзюньмину, сынку своему. Я просто ухо подставил и всё. Декан шёл мимо нужника из казармы в подвал за верандой, где покойницы лежат, а тут его сынок по пути окликнул, знать, уже оклемался. Вот и разговорились они. Короче, в итоге обвинить нас он ни в чём не может, но решил одним выстрелом двух зайцев… точнее, двух лисиц прикончить. Выследить и убить нас, отомстить за внучек, так сказать, и директору Чжао Вэньчжэну нос утереть.

Сюань усмехнулся.

— В этом он весь… Ну и как он нас выслеживать собрался?

— А вот это самое интересное. Он хочет издать приказ о начале полевых испытаний. Это сорок ли от академии. Там мы окажемся под началом Янь Цзюньмина, а его сыночки Янь Цзюньтао и Янь Цзюньлун с нами тихонько разберутся.

Сюань неожиданно улыбнулся.

— Полевые испытания? Я любил их когда-то! На рассвете мы выходили на внешний вал, где ветер гнал пыль с предгорий. Мы учились читать следы: примятую траву, сломанную ветку, падающую не туда тень. Наставник Ван, хромой и немногословный, говорил, что война начинается не с рога, а с тишины, которая вдруг становится слишком плотной…

Лис немного растерялся. Тон Сюаня н как не соответствовал серьезности момента.

— Трогательное воспоминание, конечно. Но не думаю, что внуки Цзюньфэна дадут тебе поваляться на примятой травке. Да и снег кругом. Что будем делать?

Сюань пожал плечами. Он сегодня подлинно чувствовал себя иначе, чем всегда: бодрее, сильнее. Можно сказать, что он чувствовал себя генералом Сюанем Шангуанем. Невесть откуда взялся и приказной тон.

— После подъёма пойдем на построение, потом позавтракаем. Поговори с Мо, прибавь ему денег, я тоже не прочь полакомиться жареной курятиной. Кроме того, закажи мне утку по-чжоусски, свинину в кисло-сладком соусе, димсамы с креветками и лапшу с бараниной. Да не забудь про жареные блинчики с луком. Хочу всё это на ужин, чтобы после сидения у директора было чем подкрепиться.

Лис кивнул. Жареная курятина — это не просто еда, а обещание сытости после долгого труда. Утка по-чжоусски требовала особого подхода: её надлежало томить в густом соусе, чтобы мясо отходило от костей одним движением пальцев. Свинина в кисло-сладком соусе, с её румяной корочкой и тягучей глазурью, станет отличным дополнением к димсамам с креветками, которые Юань Ху распорядится подать прямо на парý. Лапша с бараниной, щедро сдобренная луком и чесноком, займёт своё место в центре стола, а блинчики с луком, тонкие и хрустящие, лис велел не жарить до золота, а лишь слегка подрумянить, чтобы сохранить их нежность.

На плацу Сюань шагал чётче остальных, и командир бросил на него короткий взгляд, но промолчал. Завтрак прошёл буднично, однако Сюань ел с аппетитом, а не ковырял в тарелке, как обычно. Юань Ху шепнул, что курицу принесут после отбоя, и Сюань кивнул, пряча улыбку.

— А что с полевыми испытаниями? — поинтересовался лис.

— О, Небо, да о чём ты толкуешь? Ты что, не читал директорские бумаги? Через три недели ожидается визит вдовствующей императрицы! Никто не позволит Яню увезти людей прежде её визита. Полевые испытания он может объявить только весной. До весны ещё две луны. Либо за это время мы прикончим их всех, либо на полевых испытаниях я сам перегрызу горло этим выродкам.