— Поссорились вчера. Он ушел и не вернулся.

— О господи, — выдохнула Лена. — Я позвоню его друзьям. Ты не волнуйся, найдеется.

Но Лидия волновалась. Волновалась так, что физически тошнило.

Днем он объявился сам. Пришел, молча прошел в спальню, лег на кровать. Лидия зашла следом:

— Где ты был?

— У друга, — коротко ответил он, не глядя на нее.

— Какого друга?

— Ты его не знаешь.

— Даня, поговори со мной, — она села рядом на кровать. — Я не враг тебе. Я люблю тебя. Скажи, что с тобой происходит?

Он молчал долго, глядя в потолок. Потом повернулся к ней, и Лидия увидела в его глазах такую боль, что сердце сжалось.

— Я не могу забыть, — сказал он тихо. — Не могу забыть, что убил своего ребенка.

— Что? — Лидия не поверила своим ушам.

— Мой ребенок мог родиться, — продолжил он, и голос его дрожал. — А я не захотел быть с его матерью. И она сделала аборт. Я убийца.

— Даня, нет, — Лидия взяла его за руку. — Ты не виноват. Ты не знал о ребенке. И ты не заставлял ее делать аборт.

— Если бы я согласился быть с ней, она бы родила, — он выдернул руку. — Но я выбрал тебя. И ребенок умер.

— Ты не можешь так думать, — Лидия чувствовала, как у самой слезы подступают. — Ты не виноват.

— А кто виноват? — он сел на кровати, посмотрел на нее в упор. — Ты? Может, ты? Ты же радовалась, когда узнала, что аборт сделали?

— Что? — Лидия отшатнулась. — Ты серьезно?

— Я не знаю, что я серьезно, — он закрыл лицо руками. — Я просто схожу с ума. Каждую ночь мне снится этот ребенок. Как он плачет. Как зовет меня. А я не могу к нему прийти.

Лидия смотрела на него и чувствовала, как рушится ее мир. Он обвиняет ее? Он считает ее виноватой в смерти нерожденного ребенка?

— Даня, тебе нужна помощь, — сказала она тихо. — Психолог. Ты не справляешься сам.

— Мне нужна не помощь, — он поднял на нее глаза, полные слез. — Мне нужно, чтобы все вернуть назад. Чтобы этого не было.

— Это невозможно, — прошептала Лидия.

— Я знаю, — он встал. — Поэтому мне нужно побыть одному.

Он снова ушел. Лидия осталась сидеть на кровати, глядя на закрытую дверь.

Две недели превратились в ад. Даня приходил и уходил, почти не разговаривал, спал отдельно, на диване. Лидия пыталась достучаться до него — бесполезно. Он замкнулся в своей боли и никого не пускал.

Лена приезжала, пыталась говорить с сыном — тоже безрезультатно. Она плакала на кухне с Лидией:

— Я не знаю, что делать. Он никогда таким не был.

— Он винит себя, — тихо сказала Лидия. — И меня, кажется, тоже.

— Тебя? За что?

— За то, что выбрал меня. Если бы он выбрал Алину, ребенок бы жил.

— Глупость какая, — Лена покачала головой. — Алина сама решила. Она взрослая женщина.

— Он не слышит, — Лидия смахнула слезу. — Он вообще ничего не слышит.

В ту ночь Даня пришел поздно. Лидия не спала, ждала. Услышала, как хлопнула дверь, как он прошел на кухню. Встала, пошла за ним.

Он сидел за столом, глядя в одну точку. Перед ним стояла бутылка виски — наполовину пустая.

— Ты пьешь? — спросила она осторожно.

— А что еще остается? — усмехнулся он горько.

— Даня, так нельзя.

— А как можно? — он повернулся к ней, и она увидела его глаза — мутные, пустые, чужие. — Скажи мне, как можно жить с тем, что ты убил своего ребенка?

— Ты не убивал.

— Я не убивал, — передразнил он. — Я просто отказался от его матери. Отказался от него. Та же херня.

— Ты не знал о нем, когда отказывался.

— А какая разница? — он встал, пошатнулся. — Ребенок был. И его нет. А мы тут строим счастье.

Он подошел к ней близко, заглянул в глаза:

— Ты счастлива, Лида? Ты правда думаешь, что мы можем быть счастливы после этого?

— Я верю, что можем, — ответила она, чувствуя, как дрожит голос.

— А я не могу, — он отвернулся. — Я не могу делать вид, что ничего не случилось.

— Я и не прошу делать вид. Я прошу быть вместе. Пережить это вместе.

— Вместе, — горько усмехнулся он. — Ты здесь вообще ни при чем. Это моя боль. Моя вина.

— Я хочу разделить ее с тобой.

— Не надо, — он покачал головой. — Не надо. Ты только делаешь хуже.

Он ушел в спальню, закрыл дверь. Лидия осталась на кухне одна.

Утром она проснулась от тишины. Встала, прошла в спальню. Кровать была пуста, аккуратно заправлена. На подушке лежала записка.

«Лида, прости. Я не могу так больше. Мне нужно уехать, побыть одному, разобраться в себе. Не ищи меня. Я позвоню, когда буду готов. Прости за все. Даня».

Лидия перечитала записку несколько раз, не веря своим глазам. Потом сползла по стене на пол и завыла — громко, страшно, безнадежно.

Месяц превратился в пытку. Даня не звонил. Телефон был недоступен. Лена тоже не знала, где он. Лидия ходила на работу как зомби, делала дела на автомате, возвращалась домой и сидела в темноте, глядя в стену.

Она похудела на пять килограммов, перестала красить волосы, забросила спортзал. Коллеги смотрели с сочувствием, но ничего не говорили. Что тут скажешь?

Лена приезжала каждые выходные, привозила еду, пыталась разговорить. Лидия кивала, но не слышала. Единственное, что ее поддерживало — надежда, что он вернется.

— Он вернется, — говорила Лена. — Я знаю своего сына. Он любит тебя.

— Если любит, почему ушел? — спрашивала Лидия.

— Потому что ему нужно пережить это самому. Он всегда такой — уходит в себя, когда больно.

— А если не вернется?

— Вернется, — твердо сказала Лена. — Я чую.

Но дни шли, а Даня не возвращался. Лидия начала привыкать к пустоте. К тому, что утром некому сварить кофе. Что вечером не с кем поговорить. Что ночью не к кому прижаться.

Она снова стала той Лидией, что была до него — сильной, независимой, одинокой. Только теперь одиночество ощущалось иначе. Раньше оно было привычным, почти комфортным. Теперь — выжженной пустыней.

В один из вечеров она сидела на кухне, пила вино и смотрела на городские огни. Вспоминала тот первый вечер, когда они встретились. Как он смотрел на нее, как подсел на кухне, как целовал. Как все начиналось.

Телефон завибрировал. Незнакомый номер.

— Алло? — ответила она, чувствуя, как сердце забилось быстрее.

— Лида, — голос Дани в трубке был тихим, усталым. — Это я.

Она замерла, боясь дышать.

— Даня…

— Я в городе. Можно приехать?

— Да, — выдохнула она. — Да, конечно.

Через полчаса он стоял на пороге. Похудевший, заросший щетиной, с темными кругами под глазами. Но глаза — они смотрели на нее с той же любовью, что и раньше.

— Прости меня, — сказал он. — За все.

Она шагнула к нему, обняла, прижалась изо всех сил. Он обнял в ответ, и они стояли так долго-долго, не говоря ни слова.

— Я с ума сходила, — прошептала она. — Думала, ты не вернешься.

— Я и сам думал, что не вернусь, — ответил он. — Но не смог. Ты — моя жизнь.

Он подхватил ее на руки и понес в спальню. Опустил на кровать, навис сверху, глядя в глаза.

— Я люблю тебя, — сказал он. — И больше никогда не уйду. Что бы ни случилось.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он целовал ее долго, жадно, будто хотел наверстать упущенное. Его руки скользили по ее телу, срывая одежду, и каждое прикосновение отзывалось дрожью. Лидия отвечала тем же, чувствуя, как оживает, как возвращается к жизни.

— Я скучала, — шептала она между поцелуями. — Безумно.

— И я, — отвечал он. — Каждую секунду.

Он вошел в нее медленно, глядя в глаза. И в этом движении было столько нежности, столько обещания, что Лидия заплакала — от счастья, от облегчения, от любви.

— Не плачь, — прошептал он, слизывая слезы. — Я здесь. Я навсегда.

Они двигались в унисон — медленно, глубоко, продлевая каждое мгновение. Лидия смотрела в его глаза и видела в них свое будущее — счастливое, спокойное, настоящее.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Больше всего на свете.

— И я тебя, — ответил он. — Навсегда.