Я похолодела.

— Оно будет существовать всегда.

— Нет.

— Почему?

Отец посмотрел на Камень.

— Потому что он уже начал его забирать.

Я схватила его за руку.

— Тогда я пожелаю снова.

— Нет.

— Почему?

— Потому что так он тебя и удержит.

— Мне всё равно!

— А мне нет.

Он сжал мои пальцы.

— Полинка, послушай.

Я заплакала.

— Не хочу.

— Надо.

— Я только тебя получила обратно.

Отец улыбнулся.

— Нет.

— Что нет?

— Ты получила не меня обратно.

Он погладил меня по щеке.

— Ты получила возможность попрощаться.

В тот день мы больше никуда не поехали.

Я попросила Лёвку остаться.

Он не спорил.

Вечером мы с отцом сидели вдвоём на крыльце.

Я спрашивала обо всём, о чём не успела при его жизни.

Боялся ли он смерти?

Любил ли маму до конца?

Гордился ли мной?

Жалел ли о чём-нибудь кроме Камня?

Он отвечал.

Иногда смеялся.

Иногда долго молчал.

Ночью его руки снова стали прозрачными.

— Пап…

— Всё нормально.

— Нет.

— Полинка.

— Я не готова.

— К этому никто не готов.

Я обняла его.

— Я хочу, чтобы ты…

Отец закрыл мне рот ладонью.

— Не произноси.

Я заплакала.

— Мне пятьдесят лет, пап.

— Знаю.

— А рядом с тобой я всё равно маленькая.

Он улыбнулся.

— Для этого отцы и нужны.

Я прижалась сильнее.

Через несколько минут перестала чувствовать его руки.

Потом плечи.

Потом голос стал совсем тихим.

— Живи свою жизнь, Полинка.

— Пап…

— Не моё желание. Не Камня.

Он улыбнулся.

— Свою.

И исчез.

Без вспышки.

Без света.

Просто перестал быть.

На кресле осталась лежать его клетчатая рубашка.

Я сидела рядом до утра.

Камень был холодным.

Но впервые мне не хотелось его выбросить.

Я поняла кое-что важное.

Он исполнил моё желание.

Но решение удерживать отца или отпустить всё равно принадлежало мне.

Утром я открыла тетрадь.

Написала:

Не всё, что можно вернуть, нужно возвращать навсегда.

Подумала.

И добавила:

Любовь — это не право решать за другого.

Я закрыла тетрадь.

На кухне проснулся Лёвка.

— Поля?

— Я здесь.

Он появился в дверях.

Посмотрел на пустое кресло.

Всё понял.

Ничего не спросил.

Просто поставил передо мной чашку кофе.

Иногда это и есть настоящая помощь.

Не исполнить желание.

А просто остаться рядом, когда его невозможно исполнить.

После исчезновения отца дом изменился.

Глупость, конечно.

Стены остались теми же.

Старые часы по-прежнему тикали.

На кухне капал кран, который отец собирался починить ещё при жизни.

Но несколько часов здесь снова был папа.

Сидел в кресле.

Пил чай.

Разговаривал со мной.

А теперь его опять не было.

Я сложила клетчатую рубашку и положила на кресло.

Лёвка молча возился на кухне.

Он удивительно хорошо умел понимать, когда лучше ничего не говорить.

Правда, ненадолго.

Через десять минут он появился с тарелкой.

— Поешь.

— Не хочу.

— Надо.

— Лёвка.

— Хотя бы бутерброд.

— Не хочу.

Он поставил тарелку рядом.

— Тогда пусть лежит.

И ушёл.

Я даже улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Ближе к обеду мы начали разбирать бумаги из отцовского тайника.

Работа помогала не думать.

На старых страницах были имена, даты и короткие записи.

Некоторые желания Камень принимал добровольно.

Некоторые Хранители отказывались забирать.

А некоторые…

Изъято.

Это слово встречалось всё чаще.

— Вот, — сказала я.

Лёвка подошёл.

Я прочитала:

«Мирон Ветров. Желание прекращения жизни. Изъято Хранительницей Агафьей. Согласие отсутствует».

Лёвка перестал жевать.

— Это тот Мирон?

— Похоже.

Ниже стояла дата.

Я пересчитала.

— Не может быть.

— Что?

— Этой записи почти полтора века.

— Может, другой Мирон.

Я достала фотографию.

На обороте:

Мирон.

Тот самый мужчина, который разговаривал с отцом.

На фотографии ему было около пятидесяти.

— Значит, либо это семейная традиция одинаково выглядеть…

— Либо он действительно тот же человек.

Лёвка отложил бутерброд.

Вот теперь стало серьёзно.

В документах нашлась старая карта кладбища.

Не нашего городского.

Другого.

Заброшенного.

В двадцати километрах от отцовского дома.

Возле одной могилы отец поставил красный крест.

И написал:

«Если Мирон вернётся — искать здесь».

— Мне не нравится слово «вернётся», — сказал Лёвка.

— Мне тоже.

— Может, не поедем?

Я посмотрела на него.

— Поедем.

— Я так и знал.

Старое кладбище мы нашли не сразу.

Дорога почти заросла.

За ржавыми воротами начиналась высокая трава.

Многие кресты упали.

Надписи на камнях стёрлись.

— Уютное место, — пробормотал Лёвка.

— Ты про каждое страшное место говоришь «уютное».

— Защитная реакция.

Мы сверялись с картой.

Нужная могила находилась почти у самого леса.

Каменный крест.

Плита.

Я очистила мох.

Прочитала:

МИРОН ВЕТРОВ

Ниже дата рождения.

И дата смерти.

Я посчитала.

— Сто сорок семь лет назад.

Лёвка присел рядом.

— Может, отец приходил к его потомку.

— Который выглядит точно так же?

— Бывает.

— Лёвка.

— Пытаюсь найти нормальное объяснение.

— Поздно.

В основании креста обнаружилась небольшая металлическая коробка.

Внутри лежала записка отца.

«Полинка, если дошла сюда, значит, Мирон уже рядом. Не бойся его раньше времени. Но и не отдавай Камень, пока не узнаешь, чего он хочет на самом деле».

Я перевернула лист.

На обратной стороне:

«Спроси Агафью, что она у него забрала».

— Уже знаем, — сказал Лёвка.

— Желание умереть.

— Странное желание хранить сто пятьдесят лет.

Я посмотрела на могилу.

— Особенно если человек всё ещё жив.

— Правильно рассуждаешь.

Голос раздался за спиной.

Мы одновременно обернулись.

Мужчина стоял метрах в десяти.

Чёрное пальто.

Седина на висках.

Спокойное лицо.

Я узнала его.

Мирон.

Лёвка схватил лопату.

— Стоять.

Мирон посмотрел на неё.

— Серьёзно?

— Очень.

— Лёвка, опусти.

— Поля…

— Опусти.

Он неохотно подчинился.

Мирон перевёл взгляд на меня.

— Ты похожа на Николая.

— Ты знал моего отца?

— Хорошо знал.

— Он тебя не любил.

— Это было взаимно.

— Зачем тебе Камень?

— Вернуть моё.

— Что именно?

Мирон посмотрел на могилу со своим именем.

— Смерть.

Несколько секунд никто не говорил.

Лёвка первым нарушил тишину:

— Вы хотите сказать, что хотите умереть?

— Да.

— И поэтому сто сорок семь лет бегаете за Камнем?

Мирон усмехнулся.

— Примерно.

— А почему просто…

Лёвка замолчал.

Наверное, понял, что вопрос получается глупый.

Мирон ответил сам:

— Я пробовал.

— Что?

— Всё.

Он сказал это спокойно.

Без трагедии.

От этого стало ещё страшнее.

— Почему ты не можешь умереть? — спросила я.

— Потому что Агафья решила меня спасти.

— От чего?

— От меня самого.

Он подошёл ближе.

Лёвка снова поднял лопату.

Мирон остановился.

— Так спокойнее?

— Намного.

— Хорошо.

Он посмотрел на меня.

— Мне было тридцать четыре года. За одну зиму я потерял жену и двух детей.

Я молчала.