На воду ложится тень, и я поднимаю голову, досадуя на нарушенное уединение.

— Пойдем, — хмуро говорит Дирк, — отец зовет.

У меня рождаются подозрения, что Сивинд намеренно сделал сына гонцом. Во дворце — отправил ко мне с книгами, теперь — с приглашением к обеду. Куда правильнее было послать за мной Ани, но у Сивинда свой расчет, я уже знаю, что за каждым его поступком кроется четкая цель. Но какая? Подчинить своей воле строптивого мальчишку, специально заставляя делать то, что тому не по душе? Мог бы и предупредить. Но тут я вспоминаю про Эрика и решаю не сердиться на Дирка за его нелюбезность. Вновь поднимаю переливчатый камешек со дна:

— Не знаешь случайно, что это?

Любому польстит, что он может обладать большим знанием, чем собеседник.

— Это? Русалочьи слезы, — бросает Дирк небрежно. — По крайней мере, так в сказках рассказывают.

— Здесь водятся русалки? — восхищаюсь я.

Уже нет. Раньше, говорят, видели иногда и русалок, и лесных нимф. Тех, что служили Смотрителям. Но после третьей луны все исчезло. Только порождения остались. А камни, как и жемчуг в море считают застывшими русалочьими слезами, что те проливали из-за несчастной любви к рыбакам или морякам.

— А там что, на другом берегу, за полосы?

Обед подождет, надо ловить момент, пока мальчишка разговорился, глядишь, к костру вернемся уже приятелями! Сама не знаю, что мне за дело до Дирка, но сейчас мне искренне хочется наладить с ним отношения.

— Полосы? А, там же дальше пустыня начинается. Вот и тянет сюда щупальца, скоро, наверное, и до реки доберется. Теперь некому ее останавливать.

— Пустыня? Так близко? Я думала, мы в срединных землях!

Дирк насмешливо улыбается:

— Смотрю, карту тебе зря давали на изучение. Да, мы в срединных землях, но перевал выходит почти на границе с пустыней. Скоро мы повернем на север, и вот там будут уже сплошь леса.

Вот же поганец мелкий, еще издевается, а сам небось на изучение географии не один год потратил, а с меня требует, чтобы я за пару дней все усвоила. Что-то мне уже расхотелось с ним дружить. Я поднимаюсь с колен, отметив, что Дирк не подал руки, чтобы помочь. Ну, и ладно. Ну, и пожалуйста! Еще раз оглядываюсь на тот берег, сама не знаю, зачем.

Наверное, меня ввело в заблуждение великолепие срединного леса, слова князя и расслабляющая близость текущей воды. Даже когда сплетающиеся золотистые струи в прозрачном воздухе подступают из степи все ближе, издавая нежное пение, я ничего не предпринимаю, а потом уже поздно. Все, что я успеваю сделать, схватить за руку Дирка, такого же растерянного, как и я. А нас уже нежно спеленывают в мерцающие покрывала, медленно, бережно, незаметно поднимая над землей. Я тщетно пытаюсь воссоздать в памяти обратное направление порождения, но вызвать силу, когда рядом Дирк, не рискну.

К тому же пение, издаваемое потоками, такое мелодичное и убаюкивающее, что я теряю волю. Последнее, что успеваю увидеть сквозь поток, становящийся все более плотным, людей, толпящихся на высоком берегу и побелевшее от отчаяния лицо Сивинда. А потом золотая колыбель уносит нас с Дирком прочь.

Хорошая новость: мы живы, и хочется верить, тому поспособствовала моя стихийная сила, на которую я уже начала жаловаться. Теперь же думаю, что внутренняя трансформация как-то повлияла на порождение, потому что вот они мы — оглушенные, растерянные, но целехонькие! Я не помню момента, как колыбель отпустила нас, но на жесткое падение с высоты не похоже, скорее, на бережный спуск. И на том спасибо.

Плохая новость — все не то! Вместо срединных лесов — бескрайняя пустыня. Вместо надежного Дэгу или опытного Сивинда — юный Дирк, о котором самом мне впору заботиться, а не проситься под защиту. Вместо кибитки с удобствами — только то, что было на мне да русалочья слеза, которую я так и сжимаю в руке. На память взяла, вот уж, действительно, памятный момент!

Первое, что я делаю, поднявшись на ноги, разматываю шарф с шеи и начинаю заматывать им руки до запястий. Я уже бывала в пустыне и знаю, что такое безжалостное кусачее солнце. Угораздило ж меня снять накидку перед тем, как спуститься к реке! Того же я требую и от Дирка.

— Это еще зачем? — ворчит он.

— Оглянуться не успеешь, как обгоришь!

— А что, просто накинуть на плечи нельзя?

— Ветер. Нужно, чтобы ткань плотно прилегала к телу.

Он неуклюже, оставляя прорехи, начинает наматывать шарф на руку. С минуту гляжу на его попытки, потом решительно берусь за дело сама. Он продолжает ворчать, но руку протягивает. Потом мы встаем и начинаем оглядываться по сторонам. Ничего! Вот прямо ничегошеньки, кроме песка, разве что далеко на горизонте темнеет полоса. Ага, горы. Вот туда и пойдем!

— Эй, ты куда! Нам на север надо возвращаться, а ты пошла на юг. Посмотри, где солнце!

— Мне все равно, где солнце. Ты знаешь, как далеко нас занесло? Вот и я не знаю. Может, обратно до срединных земель через всю пустыню придется добираться. А там, смотри, горы. А там, где горы, там будет вода.

— Я пойду назад! — упрямо повторяет Дирк.

Вот же паршивец!

— Иди! Иди-иди! Лучше я потом от князя выслушаю гневные упреки, что не уберегла наследника, чем буду сейчас слышать твое нытье!

Дирк дергает плечом:

— А меня и не надо оберегать! Я сам о себе позабочусь!

— Знаешь, пока мы вот так стоим и ссоримся посреди пустыни, мы точно не спасемся. Ладно, давай бросим жребий!

— Чего?

— Того! Монетку, говорю, бросим. Выпадет роза ветров — идем к горам, выпадет раковина — возвращаемся на север.

У мальчика нет шансов. Откуда ему знать, что вмешательства, чтобы монетка легла нужной стороной, стихия не заметит из-за крайне малого выплеска силы. А вот я выиграю. Когда Дирк видит розу ветров на тусклом старом золоте, он мрачнеет, но деваться ему некогда. И мы идем на юг.

Глава 14

— Скажи мне, мой юный друг, — говорю я спустя бесконечно долгие пять минут, когда во рту уже пересохло так, что с трудом ворочаю языком, — не затерялась ли в твоих карманах, случайно, фляга с водой?

— Нет, — подхватывает он в том же тоне, — у меня с собой лишь кинжал за поясом да княжеский амулет. А у вас?

— Ну, я богаче, хотя сейчас, конечно, это ничего не дает. У меня два амулета, и кошелек, полный злата-серебра. В смысле там золото и жемчуг.

Про письмо я молчу, зачем я буду Диану выдавать!

— И все? — в голосе такая детская обида, что у меня щемит сердце.

— Камешек на память.

— Что за камешек?

— Да с реки же. Русалочья слеза.

Дирк останавливается, как вкопанный.

— Ну, ты дура! — с чувством произносит он.

— Эй, полегче!

— Дай сюда камень!

— Зачем?

— Камень дай!

Неохотно протягиваю ему переливчатый синий камешек. Дирк достает кинжал, кладет камень на песок и замахивается. Потом замирает, оглядывается, раскапывает в песке какой-то валун, перекладывает камешек на него и замахивается снова. Русалочья слеза раскалывается на несколько частей. Дирк оставляет два кусочка, а остальные бережно стряхивает мне на ладонь:

— Убери в кошелек, не потеряй, смотри.

— И что это сейчас было?

Дирк кладет оставшийся кусочек в рот, а второй протягивает мне:

— Положи под язык, не глотай только!

Я верчу синий осколок в руках. Из реки да в рот, как-то…Но все же решаюсь, и рот наполняется благословенной влагой. Дирк смотрит на мою блаженную улыбку и неожиданно подмигивает:

— Ну, вот, а ты говоришь, позаботиться. Не такой уж я бестолковый! На пару часов его хватит, не проглоти только случайно. Путешественники давно знают секрет про дары стихий.

— Дары? — разговаривать, глотая воду, неудобно, но зато теперь мы шагаем гораздо быстрее и веселее, и полоска на горизонте растет и ширится.

— К счастью, усмиренные стихии оставили после себя следы. Вот русалочьи слезы, речные, конечно, накапливают влагу, их специально берут с собой в дорогу, как и драконьи яйца накапливают тепло и свет.