Все это я вспоминаю, пока Мэтт поднимается ко мне. Я соскучилась по его болтовне и легкости! И хотя наш дружеский дуэт постоянно балансирует на грани совсем не дружеского влечения, в чем и я, и Мэтт прекрасно отдаем себе отчет, сейчас я понимаю, как хорошо, что сбывается моя мечта о тепле и покое, пусть даже со словами. Не знаю, правда, как сказать ему об отце…Но Мэтт, едва открыв дверь, раскрывает мне объятия и говорит тихо:

— Я слышал о Микаэле, мне так жаль, Линни!

И я с благодарностью бросаюсь к нему, давая, наконец, выход слезам.

Много позже, когда я успокоилась, Мэтт отодвигается и легонько встряхивает меня за плечи:

— Ты совсем расклеилась, лапуля. Тебе нужно принять душ и как следует выспаться. Ты вообще когда спала-то в последний раз?

— В самолете…

— Да? — удивляется он. — Я, конечно, знал, что ты — ас, но вести самолет во сне…

Я слабо улыбаюсь его попыткам меня отвлечь:

— Дурак, я пассажиром летела. «Сессну» на днях должны перегнать из Чикаго.

— И как оно было? В Чикаго? — осторожно интересуется Мэтт.

— Именно, что было. Мы разбежались.

Мэтт складывает руки в молитвенном жесте и закатывает глаза:

— Хвала господу, вразумил тебя, наконец! Мне он никогда не нравился, твой Хью.

— Ты ж его ни разу не видел.

— Мне было достаточно того, что он есть рядом с тобой.

— Эй, не много ли на себя берешь? Так я начну думать, что ты строишь планы…

— И правильно сделаешь, Линни, — отвечает Мэтт и легонько целует меня в уголок губ, — но, во-первых, я еще не убедил своего внутреннего критика, что дорос до романа с такой чудесной девушкой, а, во-вторых, будет свинством воспользоваться твоей слабостью себе во благо…

— То есть, в том, что я сдамся, у тебя нет ни малейших сомнений?

Мэтт вздыхает нарочито серьезно:

— Ну, конечно, Линни, кто сможет устоять под моим напором!

Ну вот, опять эта дурацкая пауза в наших шутливых перепалках, когда смотришь и тонешь в этих глазах напротив. Затем Мэтт решительно встает:

— Все, Линни, перестань будоражить мое бедное сердце такими взглядами, иначе все мои обещания полетят к чертям. Я пошел спать.

Я встаю проводить его до двери. Бессмысленный жест, если учесть, что у него в руке — ключи от моей двери, но зачем себя лишать прощального поцелуя у порога, верно? Мэтт вновь легонько целует меня и чуть позже обычного расцепляет объятия.

— Линни, будь умницей, поспи.

— Спасибо тебе! — тихо говорю я.

— Не за что. Хочешь, я с тобой в больницу поеду в следующий раз?

— Да. Завтра сможешь?

— Конечно!

Мэтт уходит, а я возвращаюсь на диван, переполненная противоречивыми эмоциями. Что мы делаем вообще? Кстати, я много раз собиралась познакомить папу с Мэттом, но все никак не могла совместить наши графики передвижений. Ну и, потом, представлять папе «друга» Мэтта, имея в наличии жениха Хью, было как-то неловко. Уж кто-кто, а отец сразу бы догадался, сколько скрытых смыслов таится за нашей с Мэттом дружбой…Мне бы это только еще понять.

Мэтт прав. Мне нужно искупаться и выспаться. Два простых действия, волшебство которых ни разу не давало осечки. Купаюсь я долго, смывая с себя пыль, усталость и боль. А вот на пути в спальню спотыкаюсь о сумку, брошенную в коридоре, и сразу вспоминаю про сейф. Нет, не смогу заснуть, не перебрав отцовские вещи! Я вытряхиваю сумку на диван, сдвигаю в сторону пачки наличных и открываю первую из трех коробок. Там — часы. Очень дорогой подарок папиного партнера, которые (часы) он надевал только на деловые встречи, в повседневной жизни предпочитая простую и удобную модель.

Тут я замечаю, что думаю о папиных действиях в прошедшем времени и сердито одергиваю себя. Так нельзя! Он жив! И обязательно очнется! Я обязана в это верить!

Во второй коробке на белой атласной подкладке покоится удивительной красоты ожерелье из нежно-розового жемчуга. Это украшение мне знакомо: его отец надевает маме на шею в каждую годовщину их свадьбы. Догадываюсь, что этот ритуал таит в себе какой-то особый смысл, понятный лишь им двоим. Странно только, что ожерелье хранится не у мамы. Наверное, есть смысл отвезти украшение ей.

Третья коробка почему-то металлическая, да еще и запертая на крошечный замок, правда, ключ там же, на тонкой цепочке. Охваченная непонятным волнением, осторожно открываю коробку и замираю. По всей комнате разливается разноцветное сияние от кулона, который лежит внутри. Он выполнен немного грубовато: круг в золотой оправе, а в центре окружности — четыре равных сектора: белый, голубой, зеленый и красный. Вообще-то странное сочетание, тем более, я не могу определить, что это за камни. Больше похоже на то, что под стекло залили какой-то переливчатый газ, и теперь он там, внутри, движется и сверкает. Подношу кулон ближе к глазам. Мне так и видится, как пляшут крошечные язычки пламени, как плещется вода, как колышется зелень листвы и, это я чувствую особенно сильно, как сплетаются в крошечные белые вихри потоки воздуха.

Завораживающая вещица! Завораживающая и…странная! Что значит она для отца, раз он хранит ее в сейфе? И что это вообще такое? Вспоминая про сейф, я вспоминаю и про код-дату. Похоже, со сном придется подождать. Но до того, как обращаться к всезнающему гуглу, нужно досмотреть вещи. Осторожно укладываю украшение на столик, любуясь его мерцанием. Если честно, мне очень хочется его надеть. Я вообще люблю украшения, особенно всякие кулоны и бусы, но сейчас почему-то робею. Это все же чужая вещь, пусть даже принадлежит она самому родному человеку.

Папок с бумагами две. В одной — завещание, и от него я отшатываюсь, как от змеи. Знаю, это обычная практика, но и мысли не могу допустить, чтобы читать о гипотетическом будущем после отца. Во второй папке — подборка распечаток и газетных статей. Все — на немецком.

Из Германии все наше семейство, включая деда, перебралось вскоре после моего рождения. В Америке для бизнеса открывалось гораздо больше перспектив, а дед никогда не был приверженцем традиций. Главное — возможность увеличить капитал. Там, за океаном, вполне успешно действуют филиалы, но на свою историческую родину я наведывалась лишь пару раз — туристкой, и моих познаний в языке хватает лишь, чтобы заказать такси или гостиницу. Поэтому распечатки меня несколько смущают, но и здесь есть за что ухватиться: даты и фотографии. Год выхода статей совпадал с последними цифрами кода, уже зацепка. А на фото — родители, совсем молодые, в каких-то тропических зарослях. Я перебираю вырезки. Что-то кроется здесь, но что? Может, поискать оригиналы статей в сети? Но через пару минут я сдаюсь — глаза слипаются, а в голове звенит. Даже если я сейчас что-то и найду, вникать будет сложно.

Я складываю вырезки обратно в папку, оставляю их возле ноутбука, а кулон, продолжающий мерцать, уношу в спальню. Интересно, что же это все-таки? Я засыпаю и всю ночь вижу свой любимый сон: послушные ветра скручиваются в спирали и несут меня на своих прохладных невидимых крыльях ввысь, в царство простора и ослепительного белого света. Я давно уже выросла, но какое счастье, что до сих пор летаю во сне!

Глава 2

Мэтт, запасшись кофе в стаканчиках, остается ждать меня в коридоре. В палате вновь опущены жалюзи и плотно закрыты окна, и я понимаю, надо решить этот вопрос с персоналом. Объяснить, что отцу нужны свежесть и простор. На экранах все без изменений, и не только на экранах. Правда, постельное белье свежее до хруста и на столике у окна стоит большой букет цветов, которые, приноравливаясь к распорядкам больницы, ничем не пахнут.

Я усаживаюсь на край кровати, беру отца за руку и, осторожно поглаживая прохладную кожу, начинаю разговор. Всматриваюсь жадно — вдруг дрогнут ресницы или пошевелятся губы, но его лицо недвижимо и бледно. Профиль греческой статуи, прекрасной и недоступной. Борода отрастает, интересно, а кто отвечает за бритье — персонал или родственники. До чего же я бестолкова в таких прозаических вещах! У нас никто и никогда не лежал в больницах, и я совершенно теряюсь сейчас. Ладно, решим как-нибудь. Нужно будет с мамой поговорить.