В таверне Дэгу незаметно кивает дежурному стражнику. Тот кивает в ответ и на радостях заказывает себе добрую кружку пива, видимо, уже тревожился из-за нашей задержки. Перекусываем мы быстро, неловко заставлять Ринадо ждать. Я осторожно заворачиваю в чистую тряпицу кусок мясного пирога, ароматный сыр и флягу с вином. На обратном пути Дирк вновь застревает возле торговцев:

— Как дитя малое! — качает головой Дэгу, но тот не реагирует, заворожено перебирая амулеты на простых шнурках. — Тебе своих мало, что ли?

Я знаю, что у Дирка на шее есть традиционная хрустальная звезда, золотое кольцо на цепочке (наверное, единственная память о матери) и переливчатый топаз в серебряной оправе — подарок Дианы. Но Дирк отмахивается. Дэгу провожает меня к лодке, нетерпеливо оглядывается на Дирка, оживленно спорящего с торговцем и хмурится:

— Пойду, потороплю его. Сколько можно!

Я передаю Ринадо угощение, и он жадно набрасывается на еду. С огорчением думаю, что он, хоть и крепок, но все же уже немолод. Не утомит ли его долгое путешествие? Если бы не мы, он бы заслуженно отдыхал в своем доме. А так — не успел вернуться, как снова в путь. Или я смотрю на него, а ловлю собственную усталость? Я уже привыкла к этому миру, но одно, несомненно, выбивает меня из колеи: отсутствие современного транспорта. Путь, который на самолете мы одолели бы за пару часов, растягивается здесь на недели. И меня это утомляет.

Я закрываю глаза, и под закрытыми веками пляшут огненные жилки. Но потом все темнеет, и дело уже не во мне. На горизонте, на абсолютно безоблачном небе вдруг встает черная полоса, на берег налетает вихрь, солнце меркнет. Всюду раздаются испуганные крики, с треском ломаются мачты и рвется такелаж у причала судов. А нашу лодку сначала изо всех сил швыряет на деревянные сваи, а потом веревка лопается, и лодку, как детскую игрушку в тазике, закручивает и, подхваченную гигантской волной, уносит в открытое море. Я инстинктивно вцепляюсь в Ринадо, и он обхватывает меня правой рукой, а на кулак левой отчаянно пытается намотать обрывок веревки. Я точно знаю, внезапный шквал — не порождение, а всего лишь каприз свободной воздушной стихии, но кому от этого знания легче?

Глава 24

Никогда не любила одиночество, всегда окружая себя людьми. Это вовсе не значит, что мне некомфортно с самой собой, но все же с самого детства я любила, чтобы рядом кто-то присутствовал: родители, друзья, ребята из клуба. Мэтт. К тому, что и здесь, в иномирье, меня все время окружают люди, я тоже привыкаю довольно быстро. И сейчас, отплевываясь от морской воды, отмечаю мысленно, что, даже попадая в переделки, я стремлюсь захватить спутника. В пустыню — Дирка, сейчас вот — Ринадо. Понятно, что все — дело случая, но что-то подсказывает мне, что для одного человека в пути случайностей многовато. Скорее, я готова поверить в то, что воздушная стихия чует во мне угрозу и всячески препятствует тому, чтобы я добралась до храма.

— Где мы? — спрашиваю я деда, отжимая волосы.

Что-то меня уже раздражает привычная картина: я промокла насквозь и опять стесала локти и колени о камни. Не знаю, сколько нас кружило по морю, но, наконец, выбросило на берег. Лодку разбило в щепки, едва не оторвав Ринадо руку, на которую он намотал веревку. Мы едва выбрались, потому что море то и дело швыряло нас о камни, закручивало водоворотами, пока, наконец, Ринадо не удалось зацепиться за выступ и вытянуть меня.

Теперь он изучает горизонт, на котором уже проступает бледный лунный серпик, и хмурится:

— Похоже, нас отнесло намного севернее. Ты как, сможешь идти? Скоро сядет солнце, обсохнуть мы не успеем, а ночи здесь холодные. Костер разводить нельзя, а так хоть согреемся немного.

Я пробую подвигать ногами-руками. Все вроде цело, только бок немного саднит. Ринадо осторожно осматривается и указывает мне на расщелину, по которой можно подняться выше. Над кромкой воды мы не пройдем, там нет дороги, нужно взбираться. Пока мы поднимаемся, я слишком занята тем, чтобы не запутаться в длинном подоле платья, но, когда мы, наконец, на вершине, до меня доходит смысл сказанного.

— А почему нельзя разводить костер?

Ринадо вздыхает:

— Похоже, мы оказались на территории Борсе. Мы можем добраться обратно до устья протоки, если повезет, и найдем дорогу среди скал, но на глаза местным лучше не попадаться.

Меня пробирает дрожь. Борсе — место, где живут лишь мужчины. А женщин они убивают, считая их виновницами хаоса, постигшего мир. Да уж, что-то не хочется мне с ними встречаться! Нам везет, наверху путь довольно легкий, лишь иногда приходится делать небольшой крюк, огибая нагромождение камней или небольшие впадины, на дне которых копошатся какие-то зверьки.

В тяжелом от влаги платье идти нелегко, но от ходьбы я и впрямь согреваюсь. Ладно, будем надеяться, что случившееся — лишь досадная случайность, задержка в пути. И что Дирк с Дэгу не успеют извести себя беспокойными мыслями о моей судьбе. Со мной Ринадо, сильный, надежный, хорошо ориентирующийся в здешних краях. Мне нет необходимости геройствовать, ступай себе след в след. И, конечно же, как только я успеваю так подумать, на нашем пути вырастают могучие фигуры, укутанные в звериные шкуры: одна, две, пять.

Ринадо перехватывает палку, которую приспособил под посох, но силы неравны. Первого нападающего он успевает свалить на землю крепким ударом, но меня уже хватают сзади за локти, и от моего крика он сникает, признавая поражение. Нас долго куда-то ведут, пока вновь не обступают вокруг скалы. Хорошая новость — со мной, как с женщиной, не расправились сразу. Новость плохая — неизвестно, что впереди, а помощи ждать неоткуда.

Наконец, мы оказываемся на крошечной площадке перед пропастью, со дна которой доносится странный шум. Я чую какое-то волнение и с ужасом понимаю, что там, далеко внизу таится порождение. Стабильное, надежно угнездившееся и, что самое плохое, неизвестное мне. Впрочем, откуда составителю каталога было знать о том, что кроется здесь, в дальних землях северного княжества, границы которого закрыты для торговли и дипломатических связей.

Люди, пленившие нас, высокие, угрюмые, заросшие косматыми бородами до самых бровей. Именно поэтому, по контрасту, я сразу вспоминаю человека, чьи щеки изрыты тонкими шрамами, а волосы едва отросли колючей щетинкой. Человека, который кричал, попав под удар игольника. Преступника, провожавшего нас с Сивиндом ненавидящим взглядом с отъезжающей за перевал телеги. Предателя, который сейчас суетится вокруг одноглазого верзилы, видимо, главаря, и даже подскакивает от нетерпения.

— Она, она! — восторженно шепчет он. — О ней я тебе говорил!

— Надо же! — рокочет главарь. — Добыча сама в силки попросилась!

Вот теперь мне становится по-настоящему страшно. Не знаю, что они задумали, но ничего хорошего меня не ждет. Главарь тычет грязным пальцем в сторону пропасти:

— Ну что ж, красотка, шагай!

Я цепенею. Они все-таки хотят меня убить? Скормить неведомому чудовищу, застывшему на дне пропасти? А у преступника наползает на рябое лицо испуг, стирающий все ликование.

— Стой! — вопит он, хватая главаря за руку, — ты не понял? Она умеет управлять порождениями! Она поможет нам захватить Мазе! Ее нельзя убивать!

Но главарь стряхивает его с рукава, как назойливо ластящегося щенка, и гогочет:

— А вот заодно и посмотрим, как она ими управляет! Справится с тем, что внизу, значит, и впрямь ведьма. А не справится — что ж, одной жертвой станет больше, а нам месяц покоя! Шагай!

Я стою, не в силах двигаться. Тогда главарь грубо хватает меня за руку и подтаскивает к самому краю. Никогда у меня не кружилась от высоты голова, а сейчас мне дурно. И то, не от высоты ведь, от страха, сковавшего по рукам и ногам.

— Не хочешь? — ревет главарь. — А, ну!

По его сигналу один из разбойников хватает кинжал и приставляет его к горлу связанного Ринадо. Тот хрипит:

— Не слушай, девочка! Не сдавайся!