Когда Сивинд излагает мне свои намерения, я решаюсь выяснить еще ряд вопросов, раз уж вытянула из него обещание говорить без утайки. Во-первых, меня беспокоит предстоящая роль подставной невесты. Понятно, что главная цель визита в Мазе — налаживание торговых и дипломатических связей, но как быть со вторым пунктом программы? Во-вторых, я твердо намерена выяснить, почему он препятствовал моему общению с Дианой, теперь, когда мне известно, кто она и откуда. В-третьих, что сейчас, пожалуй, самое важное, я беспокоюсь о Дирке. Как я понимаю, с отцом он еще не разговаривал, и князь уверен, что о его темном прошлом известно только мне.

— Дирк был со мной в галерее, — осторожно начинаю я.

Князь бледнеет и встряхивает меня за плечи:

— Зачем? С ним все в порядке? Как он пережил, ведь он…

— Там…все изменилось. Если я правильно поняла, барельефы созданы из частичек изначальных стихий и должны открываться, лишь вступая во взаимодействие с внутренней силой смотрящего. Но, видимо, что-то нарушилось. Они застыли и не меняются. Так что никакого влияния на Дирка они, к счастью, не оказали. Стихийного влияния, — уточняю я.

— Но?

Неужели сам не догадается? Сивинд мрачнеет еще больше.

— Дирк знает…, — тихо говорит он.

— Да, и, как Вы понимаете, он сбит с толку. Вы — его кумир, пример для подражания, не говоря уже о том, что он просто очень вас любит. И сейчас ему сложно понять, как себя вести. Он еще до этого обмолвился… Простите, я невольно узнала еще одну вашу тайну, ну, что он, что он Вам…

— Приемный, — подсказывает князь.

— В общем, да.

— Его мать была первой женщиной, попавшей на остров из твоего мира. Тогда я еще жил на острове, потихоньку собирая людей и формируя флот. На побережье еще шла жуткая война. Женщина умерла при родах, и ребенка я забрал себе. Так что в княжестве я официально считался вдовцом, а Дирк — моим кровным сыном. Но для меня он — родной, и неважно, что не по крови. Я тогда был очень одинок и…опустошен своими потерями. Забота о Дирке вернула мне смысл жизни, и я не знаю, можно ли любить ребенка больше. Для меня нет разницы между ним и моей младшей дочерью…

— Но он считает…что Вы взяли его из чувства вины, потому что его мать погибла на острове… Я уверена, он сказал так в запале, но ему теперь сложно…

— Я понял, Селина, спасибо за участие! У Дирка сейчас сложный период, но я постараюсь все уладить!

— Может, он ревнует Вас к новой семье?

Сивинд кидает на меня столь выразительный взгляд, что в иной ситуации я бы уже оказалась за пределами шатра, но не сейчас, только не сейчас.

— Знаешь, Селина, несмотря на твое неоспоримое внешнее сходство с Мико и Нирой, иногда я думаю, а дочь ли ты твоих родителей, бесхитростных и простых? Кто научил тебя столь виртуозно подводить разговор к нужной теме?

Делаю большие глаза.

— Не понимаю, о чем Вы!

— Зато я понимаю. Что именно ты хочешь узнать о моей нынешней жене?

— Так вышло, что когда мы говорили с Дирком о его матери, он сказал, что Диана — тоже пришлая…Вы поэтому не хотели, чтобы она со мной общалась?

— Какое это сейчас имеет значение?

— Я хочу, чтобы между нами не подвисали незакрытые ситуации. Чем правдивее Вы будете сейчас, тем больше шансов, что я смогу и дальше Вам верить…

— Но Диана-то здесь причем?

Притом, хочется сказать мне, что у меня в кошельке лежит письмо к ее брату, который, совершенно мистическим образом, является моим другом. И я хочу быть уверена, что Диана счастлива с Вами в браке! Но не уверена, что Сивинду придется по душе известие, что его любимая супруга нарушила запрет и пришла ко мне с просьбой. Выслушаю лучше его версию!

— Чем больше Вы уходите от ответа, тем больше мне кажется, что причем!

Сивинд вздыхает.

— Ладно. Я очень люблю Диану. Она — первая женщина за много лет моей человеческой жизни, которой удалось вернуть мне веру в то, что взаимная любовь возможна. Но в самом начале…она очень тосковала по прежней жизни. Там у нее остался жених, но с ним она благополучно рассорилась как раз перед тем, как попала сюда. И там остался ее брат, единственный ее родственник. Каждый раз, как появлялся кто-то новый из вашего мира, она пыталась выяснить, не знаком ли он с ее братом. Идея сумасбродная с учетом того, сколько миллиардов проживает на земле, но я видел, что она переживает…А ты — ты особое дело. Ты не просто прибыла оттуда, но у тебя есть шанс вернуться, если мы благополучно вернем амулет в храм…И я испугался, что ты проговоришься, и Диана…

— Тоже захочет вернуться?

— Да…Потому я и не хотел, чтобы вы общались. Я не перенесу, если потеряю ее…

И вот что мне теперь делать? Уверить князя, что в своем письме Диана уверяет Мэтта, что счастлива и, хотя и скучает, но рада, что нашла здесь свою судьбу? Но ведь она это писала, не зная о том, что возвращение домой возможно. И кто знает, вдруг она и впрямь захотела бы попробовать вернуться. Не одна, конечно, а вместе с князем и дочкой. Получилось же это у моего отца с мамой? Получится и у них…

— Что? Что ты на меня так смотришь?

— Да вот знаете…Подумалось тут. Вы уверены, что готовите мое возвращение?

— Селина, о чем ты?

— О том, что события многолетней давности могут повториться. Сейчас вы проложите дорогу к возвращению для себя и своей семьи. Диана будет счастлива, Вы тоже ничего не теряете. А я, как и мой отец когда-то, стану лишь инструментом, ключиком к заветной дверце. Вы ведь уже знаете, что вернуться может не один человек, а несколько.

Сивинд смотрит на меня долго-долго, а потом, не говоря ни слова, обхватывает голову руками в отчаянном жесте и быстро выходит из шатра, оставив меня в полном недоумении.

Глава 19

Мазе находится на границе срединных и северных земель, поэтому традиции, обычаи и верования здесь смешиваются в причудливое действо. Наш караван встречают, протягивая цветущие ветви незнакомого мне дерева со сладко благоухающими бледно-сиреневыми соцветиями. Цветы повсюду: украшают балконы и двери, вплетены в прически женщин, лепестками усыпаны площади. В то же время всюду присутствует атрибутика поклонения близкому Северу — уж, не знаю, как отдельному божеству или просто как стороне света: изображения снежинок, ледяные кристаллы на окнах, каким-то чудом не тающие под мягкими лучами солнца, белые барельефы и колонны с резными изображениями зимних пейзажей. Лето и зима — две противоборствующие силы, которые в Мазе гармонично уживаются.

Мне любопытно наблюдать за местными жителями, чем-то напоминающими викингов: они рослые, широкоплечие, с льдистыми глазами и светло-русыми волосами. Если в княжестве Сивинда я чувствовала себя чужачкой, то здесь, скорее, выделяются из толпы смуглые и темноглазые спутники князя. Нас приветствуют, как мне кажется, с искренней радостью, что неудивительно: между границами двух княжеств лежит множество других земель, которые спасали Мазе и Побережье от столкновений. Зато, в силу разности рельефа, природы и промыслов им теперь есть, что предложить друг другу.

И все же меня не оставляет ощущение времени, которое тратится впустую. День на отдых, день на переговоры, день на приемы и всяческие развлечения. Сколько мы пробудем здесь? Каково это — кружиться на балу среди улыбающейся знати и чувствовать, как внутри все сильнее сжимается пружина. Мне нет покоя в комнатах с богатым убранством, меня неудержимо тянет обратно, на открытое всем ветрам пространство. Но как объяснить это князю?

Я понимаю, что загнала его в ловушку своими подозрениями. Что бы он сейчас ни сказал, как бы ни поступил, я невольно рассматриваю это сквозь призму его прошлого. Доверие ушло, уступив место настороженности. Если честно, я не очень верю в то, что сказала ему про повторную попытку бегства из иномирья. Не похож он на человека, планирующего уход. Но, с другой стороны, отец тоже верил ему, считал другом и наставником. И что в итоге?

С момента, как меня отвели в мои покои, я не вижусь ни с Дэгу, ни с Дирком, а с князем нас окружает несколько представителей высшего общества Мазе, и тут уж, конечно, не до выяснения отношений. Сивинд держится со мной ровно, но он словно отгорожен невидимой стеной. Светские манеры, безупречная вежливость, но ни капли сердечности. Для людей, которые ждут от нас благоприятных решений — ничего странного. Для меня же — мучительное ожидание, потому что я хочу вернуть того Сивинда, который на холме читал образы моего внутреннего ветра.