— Но все обошлось? Все целы?

— Селина, детка, ну ты же меня знаешь, чтобы я, да не сумел одолеть какую-то там грозу?

— А вот какую, кстати? Что за ураган был?

— Да самый обычный: дождь, ветер, гром и молния, все, как полагается. Мы просто тогда далеко забрались, прощелкали прогноз, вот и зацепило краем.

— А вы вдвоем были?

— Ну, да.

Значит, к счастью, это был не Абу-Анги, раз ни белого шквала, ни пропавших. А вот сестре Мэтта, похоже, не повезло. Надо же, я еще подшучивала над ним, а он, оказывается, в аварии сестру потерял! И не сказал мне! А все Килли! Как можно было в таком пренебрежительном тоне вспоминать о «заварушке»? А я поддалась на этот тон и продолжила, даже не удосужившись сначала выяснить подробности. Впрочем, почему Мэтт смолчал, я догадываюсь — из уважения к моей собственной беде не стал упоминать о погибшей в авиакатастрофе родственнице. Я же вела себя, как идиотка!

— Ясно. Спасибо. Спи дальше.

— Ну, да, как же, заснешь теперь!

Но я уже вешаю трубку. Извиниться перед Мэттом — значит признаться, что я интересовалась его прошлым, да еще у кого, у Килли! Господи, как же мне стыдно! И хорошо, что я не сказала Мэтту, куда именно отправляюсь. Разбередила бы ему старую рану. Ох! Кручу в руках телефон. Я уже отправила ему нейтральное ответное пожелание, но сейчас, поддавшись порыву, пишу еще одно, более теплое и нежное, как извинение, пусть даже он об этом не знает. Ответа не получаю, но я его и не жду, все только усложнится.

Глава 4

Для поездки на остров я выбираю комплект простой, но удобный: мягкие хлопчатые брюки, тунику свободного кроя, и, подозревая, что придется много ходить, кожаные сандалии с тонкими ремешками. Карманов нет, поэтому, поколебавшись, я решаюсь надеть отцовский амулет стихий, так я его теперь называю. Конечно, можно было бы сложить их в рюкзак вместе с телефоном и прочими мелочами, но я уже привыкла чувствовать его тяжесть близко к сердцу. Возможно, разноцветный кулон и аквамарин, подаренный мамой, не очень-то сочетаются, но мне важнее, что я чувствую их тяжесть, как напоминание о связи с родителями.

Позже я пойму, что именно амулет на шее повлек за собой череду странных событий, но нынче утром я просто делаю так, как мне удобнее. Застегиваю цепочку и, зажмурившись, прислушиваюсь к новым ощущениям. Что-то, безусловно, изменилось: краски и запахи стали ярче. И еще (или мне это только кажется), все вокруг стало каким-то более осязаемым, как будто воздух вокруг соткан из едва видимых переливающихся нитей, белых и голубых; листья пальм — в рифленых прожилках, а на воде свертываются в жгуты синие и бирюзовые потоки.

Происходящее немного пугает, но в то же время я чувствую, что такое видение мира мне больше по душе. И потом, разве не будет прекрасным аргументом для туземцев амулет на груди, как и у отца. Я — дочь героя, о котором они слагают легенды. Может, и мне посчастливится их услышать!

Но моя эйфория угасает, когда на пляже вместо Отто меня встречает Куват.

— Мистер Риз приносит свои извинения, но ему пришлось срочно улететь на Вити-Леву. Его вызвали в администрацию, отказать было невозможно. Он просит передать, что обязательно поедет с вами, как только освободится!

— И что же мне делать? — растерянно спрашиваю я.

— Наслаждайтесь отдыхом, мисс. Если хотите, в десять будет экскурсия к рифам. Лодка с прозрачным дном и дайвинг, очень красиво и интересно. Вас записать?

— Спасибо, я подумаю.

Куват раскланивается и уходит, а я усаживаюсь прямо на песок. Все утро я строила планы и продумывала вопросы, и неожиданная отсрочка портит мне настроение. Отто улетел? Надо же, а со мной перестраховывается, на лодке катает. Впрочем, коварный белый вихрь появляется к западу от Вомо, а Вити-Леву — на востоке. Но я уже зацепилась за мысль о самолете. Гидроплан покачивается на волнах на дальнем причале. А что, если…По теории вероятности Абу-Анги не может возникнуть всего через неделю. Отто сам сказал: два раза за три года. Неделя — и полтора года, существенная разница, правда, ведь?

Я прекрасно понимаю, что стоит мне заикнуться, и Куват найдет тысячу причин, по которым полет станет невозможным. Но я хочу, хочу добраться до острова сегодня! Катером я управлять не могу, а гидропланом — могу. Будет ли подобное расценено, как воровство, или я смогу убедить всех, что сочла полет развлечением для избранных клиентов? Отто, в любом случае, встанет на мою сторону.

В голове шумит, и я не понимаю, то ли жар взволнованного сердца бьется мне в ребра, то ли это наливается особым сиянием амулет стихий. Но я встаю с песка и, пошатываясь, поминутно оглядываясь на берег, бреду к гидроплану. Только бы получилось! Ключи торчат в замке зажигания, что неудивительно. Острова — не то место, где боятся краж. Тут даже на дверях вилл нет замков. Я подтягиваюсь, захлопываю дверцу, проверяю, полон ли бак (не хватало еще совершать вынужденную посадку на полпути!) и решительно завожу мотор.

Вомо уменьшается и отлетает назад, как пестрый мячик, выброшенный из кармана. Гидроплан набирает высоту, а меня захватывает знакомое чувство восторга. Как же я соскучилась по своей «Сессне»! До Бату лететь всего ничего, но я максимально сосредотачиваюсь, самолет все-таки чужой. На безоблачном небе, оставаясь позади меня, ярко сияет солнце, и я словно лечу в туннеле ослепительного золотого света.

Прошло минуты три, когда стрелки на панельных приборах предательски качнулись. У меня холодеют руки, но невозможное уже поднимается перед ветровым стеклом. Белый, холодный, безжалостный кокон, спеленывающий мое хрупкое воздушное суденышко. В его плотном покрывале я различаю серебристые всполохи и слышу мерный гул, как будто работает огромная турбина. А потом самолет резко дергает в сторону.

Как много может подумать человек за одну секунду. Я вспоминаю отца. Я вижу укоризненно поджатые губы Отто. Я слышу голос Килли: «Мэтт твердил, что ему был зов». Я понимаю, что до Бату, где ждут меня ответы, не доберусь. И что моя теория вероятности не оправдалась. И, последнее, я думаю о том, как переживет мама весть о моем исчезновении…А потом — яркая вспышка и темнота!

Господи, как же больно! В голове гудит, кожа саднит, а внутри — словно кисель из перемолотых костей. Но раз я думаю и чувствую, я жива, что уже радует! С трудом открываю глаза и вижу над собой все то же сияющее, залитое солнечным светом небо. Но лежать неудобно, что-то ребристое давит в спину. С большим трудом я поворачиваюсь и, цепляясь за каменные рельефы, поднимаюсь на ноги. Оказывается, я лежала, откатившись под перила балкона. Большой белый каменный балкон, козырьком выступающий над пропастью. А впереди — океан.

Синий-синий океан, без привычной россыпи островов, и от этого зрелище мое сердце заполняется страхом. Неужели меня отнесло так далеко? Где же острова? И, стоп, я же на суше, нет? Неужели я достигла Бату, и, повторяя судьбу родителей, нахожусь сейчас в центре острова, на той самой белой скале? И где восторженные туземцы? Оглядываюсь, но вещей рядом нет. Позвонить и сообщить всем, что я жива, не смогу. Так, надо спускаться к людям!

Каждое движение причиняет мне невыносимую боль, но, по крайней мере, руки-ноги целы, а к ссадинам и ушибам мне не привыкать. Даже странно, что я так легко отделалась! Сандалии скользят на мраморном полу, и я невольно оглядываюсь, ища, за что ухватиться. Но огромный зал, куда я ступила, абсолютно пуст. Здесь очень красиво и величественно: резные узоры на полу, вкрапления горного хрусталя на стенах, но я понимаю, что это место — давно заброшено. Посреди зала высятся обломки какого-то сооружения, но я не могу понять, что это. Алтарь? Гробница? Шкаф?

Впрочем, оставаться здесь я не собираюсь и, обойдя зал, как и надеялась, нахожу ступеньки. Лестница такая крутая, и подошвы, по-прежнему скользят, после пары падений я чертыхаюсь и снимаю обувь. Мрамор приятно холодит ноги, и спускаться так гораздо удобнее. Когда я наклоняюсь, чтобы поднять сброшенные сандалии, с шеи свешивается кулон стихий. Надо же, я и забыла о нем. Убираю его под тунику и продолжаю спуск.