Кинжал прижимают сильнее, и на горле Ринадо, чуть повыше старого шрама, проступает кровавая полоса. А внизу уже кружится, ворочается и вздыхает леденящий воздушный поток, тянет ко мне свои жадные щупальца. Почему они просто не столкнут меня вниз? Нелепые вопросы — самые правильные! Как только я понимаю, что залог правильной жертвы — ее добрая воля, в памяти мгновенно всплывают слова Сивинда. «Селина, чтобы стать ветром, человек должен был прыгнуть с белой башни. Свободное падение провоцировало раскрытие его стихийной силы, и он взлетал. Но ты не Смотрительница, и стихия сейчас неподконтрольна! Я хочу, чтобы, оказавшись на краю пропасти, ты удержалась…Я уговаривал Мико прыгнуть. Тебя я прошу остановиться!»

Простите, мой брат по стихии, но сейчас выбор невелик. И мне ничего не остается, кроме как рискнуть! Тогда я набираю воздуха и шагаю в пустоту. Слышу отчаянный вскрик Ринадо и довольное улюлюканье разбойников. Полет — это нестрашно, даже если внизу меня ждет темное, жадное, живое, отчаянно жаждущее крови. Я не смогу стать потоком, как отец или Бриз, но желание спасти и спастись способны творить чудеса, и сегодня стихии придется покориться! Невидимое чудовище, лишь краем коснувшееся меня, я успеваю сбить мощным потоком, так, что по ущелью проходит дрожь и начинают сыпаться камни. И в последний миг, когда земля уже близко, мне удается сконцентрировать всю силу, которая просыпается во мне, и вывернуться из воздушного рукава.

Полет — это так просто, даже если, по-прежнему, у меня не крылья и не сплетающиеся вихри за спиной, а мое привычное тело, ставшее сейчас невесомым. Я возвращаюсь к краю, окруженная холодом и стремительным движением, и меня уже не встретят хохотом. Нет, это лишь крики — яростные, жалобные, полные проклятий, когда послушные моей воле, слетают стремительные острия с пальцев, пронзая навылет. Сквозь мех — в живое! Они заслужили! Сколько на их счету человеческих жизней! Они хотели узнать мою силу, так пусть узнают!

Вихрь еще бушует на площадке, но уже все кончено. Я пускаю еще один поток вниз, добивая порождение, и медленно опускаюсь на площадку, стараясь не смотреть на изувеченные бездыханные тела. И замираю от отчаяния. Может ли человек уйти от участи, от злого рока, уготованного ему? Ринадо лежит на спине, и на горле его, чуть выше старого шрама, пульсируя, толчками хлещет из перерезанного горла кровь. Я умею теперь карать, но оживлять я не умею. Лишь цепляюсь за его холодеющую ладонь, чувствуя, как покидает его жизнь. Он даже ничего не скажет мне на прощание!

Два дня! На неполных два дня судьба вернула мне деда, чтобы тут же его отнять. Какая нелепая, бессмысленная смерть. Какая несправедливая! Я сижу над ним долго, пока сумерки не стирают его застывшие черты. Вокруг неестественно тихо. Если стихия и не рада новоявленной претендентке на власть, то пока она не решается бунтовать. Последним усилием воли я встаю, и под моей рукой собирается прозрачное марево, окутывая Ринадо и бережно опуская его на дно ущелья, где навсегда умолкло неизвестное мне порождение.

Я знаю, что в иномирье принято хоронить людей, сжигая их на кострах, но стихия огня неподвластна мне, дед, прости. Пусть Сомния будет великодушной и примет тебя в своем лунном царстве, невзирая на нарушение прощального обряда. Потом я, соткав из воздуха хлыст, заваливаю ущелье камнями. Вот и могила. Долго стою среди оседающей пыли, моля о слезах, но освобождение не приходит, внутри — цепенеющая пустота. Надо же, я дожила до двадцати двух лет, но никогда еще не сталкивалась со смертью так близко. Мне посчастливилось не терять близких, мне ни разу не довелось присутствовать на чьих-либо похоронах. И сейчас, ощутив холодное дыхание вечности, я оглушена этим куда больше, чем тем, какие способности открылись мне после случайной инициации.

Нужно еще что-то. Какой-то прощальный жест. Подумав немного, я вытаскиваю из спутанных волос гребень и бросаю его вниз. Если это и впрямь тот гребень, что Ринадо дарил моей бабушке, пусть будет прощальный дар. Точка. Обе луны уже ярко сияют над мрачным полем битвы, третья, как и прежде, прорисована четко, но света не излучает.

Я в последний раз оглядываю площадку. Когда-нибудь, возможно, я оценю весь ужас знания, что под моим ударом стихии погиб десяток человек. Но не сейчас. Пора возвращаться. Луны сплетают в небе дорожку, но забвения я не боюсь. Все, что есть — во мне, и лишь я отныне решаю, как распоряжаться своей разбуженной силой. И тогда я делаю шаг и взлетаю…

Так, наверное, и рождаются легенды. Если сейчас кто-нибудь вздумает выйти на улицу и посмотреть на ночное небо, то увидит мой силуэт, плавно парящий на воздушных потоках. Но иного пути я не вижу. Не идти же пешком, не зная дороги, теряя время и силы. Сейчас, поднявшись высоко над землей, я хотя бы понимаю, в каком направлении двигаться: туда, где переливаются далекие огни в разливе.

Воздушной стихии не по нраву то, что я использую ее силу в открытую. От амулета, даже сквозь золотую оболочку, в которую он прятан, идет леденящий холод, выжигающий душу. Или это оцепенение, охватившее меня после происшедшего? Я то и дело опускаюсь на землю, теряя поток. Каждый раз к горлу подступает комок, а в груди замирает: что, если на этот раз мне не удастся плавно приземлиться? Внешне это выглядит легко, но на уровне энергий я словно пробираюсь сквозь ловушки и сети, дергаю за невидимые нити, чтобы убедиться, что смогу пролететь следующий участок.

И все же я преодолеваю сопротивление, молясь только о том, чтобы обошлось без порождений. Набрав высоту, когда подо мной показывается крохотная деревушка, я вновь сталкиваюсь с духами-призраками, явившимися мне во время полета на воздушном шаре. Они обвивают мои руки и плечи, и я чувствую, словно подталкивают меня вперед. Милые маленькие помощники, чующие, что мои силы на исходе. Я не успеваю осознать и удивиться, что же со мной происходит, потому что слишком волнуюсь за Дэгу и Дирка. Как они? Что с ними стало, когда вихрь налетел на берег? Если мачты ломались, что говорить о людях? Еще одной потери я не переживу!

Залив серебрится в лунном свете. Лодок в порту стало заметно меньше, на причале зияют щели: часть досок просто вырвало с корнем. У некоторых домов сбита черепица с крыш. Людей не видно, все, должно быть, спят, измученные шквалом, только светится на дозорной башне огонек — стражник раскуривает трубку. На постоялый двор сейчас идти бесполезно, да и улицы загорожены телегами, бочками, досками. Недолго покалечиться или шуму наделать, а сейчас я меньше всего хочу привлекать к себе внимание.

Платье и волосы давно высохли, но меня бьет озноб, и, завидев в переулке мерцающий костер, я осторожно сворачиваю к нему. Костер жгут странники, смуглолицое и кудрявое семейство, чем-то похожее на цыган. Мое появление не вызывает у них особого удивления. Хозяин встает, всматривается и, убедившись, что опасности нет, усаживается обратно. Меня зовут к костру, накидывают на плечи какую-то пеструю шаль, и я , разомлев от блаженного тепла, закрываю глаза.

— Потерялась? — спрашивает меня черноглазая женщина, на руках которой спит чумазый младенец.

Я киваю. Она качает головой:

— Думали, хоть здесь спокойнее будет, но, похоже, нужно двигаться в срединные земли, здесь добра не жди: то смерчи, то наводнения.

— А вы откуда? — тихо спрашиваю я.

— С юга. Только сегодня приехали и опять попали. Что за шторм был, ужас! У нас лошадь камнями завалило от обвалившейся стены. Как теперь будем!

— Цыть! — шипит на нее хозяин. — Выберемся как-нибудь!

Меня устраивают спать под телегой, на ворохе тряпья, и я с благодарностью принимаю это нищенское ложе. А просыпаюсь засветло и, наконец, ловлю за хвост мысль, которая никак не могла оформиться накануне. Осторожно достаю из кошелька пригоршню монет и жемчуга и высыпаю их в шаль спящей хозяйки, младенцу под бочок. Тут уж найдут, не растеряют. Надеюсь, этого хватит на покупку новой лошади. И ухожу, ступая осторожно, чтобы никого не разбудить.