Мой монолог «а помнишь, как мы…» тянется непозволительно долго, медсестра уже заглядывала пару раз, недовольная, но я делаю вид, что не замечаю ее строгих взглядов. Наконец, иссякнув в момент, я вытираю слезы, целую отца в колючую щеку и ухожу, не оглядываясь.

Мэтт, собранный и серьезный, встает навстречу, но в этот момент в конце коридора появляется мама, и я машу ему рукой, мол, подожди. Он послушно опускается обратно, не сводя с меня глаз. Мама движется легко и изящно, полы ее длинного свободного платья бьются вокруг ног легкой волной. И головы всех, кто попадается ей навстречу, как магнитом, поворачиваются ей вслед. Мама — красавица, но кроме привычной красоты в ней есть притягательная грация, перед которой невозможно устоять. И при этом для мамы никогда не имело значения всеобщее поклонение, ей был важен лишь свет восхищения, горевший в глазах отца.

В детстве я гордилась тем, что моя мама — самая красивая женщина из всех, кого я знаю. В подростковом возрасте, на пару лет превратившись в неуклюжее существо с острыми коленками, я завидовала ей, рыдая, что никогда не стану такой же. Позже, получив ободряющую порцию восхищения от зеркала и знакомых парней, стала испытывать смутное беспокойство. Красота вызывает не только восхищение, но и зависть, и желание обладать или, что куда хуже, разрушить чары. Не раз я замечала скользкие, липкие взгляды отцовских знакомых по бизнесу, когда они с мамой выезжали в свет.

Но, видимо, заметила это и мама, просто перестав появляться на подобных мероприятиях, ограничившись домом и узким кругом близких друзей. В маме никогда не было тщеславия или чувства превосходства. Нет, она была очень нежной, сдержанной, немного отстраненной, посвящая нам и отцу все свое время. Меня восхищало ее совершенство, но оно же почему-то стало преградой для нашего сближения.

Впрочем, может и не оно, а тот факт, что мама всерьез противилась моим увлечениям. Каждый раз, когда я уезжала в аэроклуб, она отговаривала меня от прыжков, чем только подстегивала мой азарт. Ну, да, волнуется она за меня, как все матери. Но кому станет лучше, если я засяду дома под ее крылом? Я же с ума от скуки сойду без приключений! Я и квартиру-то у отца выпросила, чтобы меньше ссориться с мамой из-за своего образа жизни. Теперь приходится перестраховываться контрольными звонками и письмами-обманками, если нашу дружную компанию заносит совсем уж в отдаленные места.

— Селина! — мама крепко обнимает меня, а я с наслаждением вдыхаю тонкий аромат, исходящий от ее пушистых волос, скрученных в тугой узел. — Ты давно здесь?

— Наверное, пару часов. Хочешь, вернусь?

— Нет, нет, — торопливо говорит она, — езжай, ты, наверное, устала. Я сама побуду.

— Нам, наверное, нужно установить график дежурств, чтобы не оставлять его надолго одного? Как часто тут бывать можно? Меня уже пару раз дергали…И, мам, я тут смотрела, у него борода отрастает…

Мама улыбается, мягко гладит меня по щеке:

— Не беспокойся, моя хорошая, я все решу. Ты просто приезжай, как сможешь, ладно? И, Селина…может, вернешься пока домой?

Видимо, мое молчание не нужно объяснять, и мама поспешно добавляет:

— Ну, хотя бы на ужин тогда приходи вечером, ладно?

— Хорошо, — поспешно соглашаюсь я, — не обижайся, мам, ладно?

— А ты, пожалуйста, осторожнее…

Мы еще раз обнимаемся, и она уходит в палату. Медленно затворяется дверь, и у меня сжимается сердце. Отец для мамы — это весь мир, каково ей сейчас? Может, все же вернуться? Но я не рискую нарушить их уединение…

Мэтт осторожно трогает меня за руку:

— Это твоя мама была? Красивая.

— Да, красивая.

— Вы очень похожи. Домой?

— У тебя еще есть время? — раздумываю я.

— Да.

— Тогда, знаешь, поехали в одно место…

Я сейчас абсолютно опустошена. Если сейчас не восстановить силы, то за ужином маму ждет заплаканная и павшая духом дочь, а этого я совершенно не хочу. И, к счастью, у меня есть проверенный способ, как вернуть себя в тонус.

— Можно? — спрашивает Мэтт, протягивая руку к приборной панели.

Я киваю, и салон заполняет негромкая приятная музыка.

— Надо же, приятно.

— Что именно?

— На моей памяти ты — первый водитель, который поинтересовался, хочу ли я слушать музыку.

— Не с теми катаешься, Линни, — ухмыляется он.

— Ну, да, ты не упустишь случая напомнить о своей уникальности! Нет, правда, знаешь, как бесит, когда врубают музыку, а еще — когда идешь по улице, а мимо машина проносится, и тебя просто сносит ударной волной.

Мэтт морщит нос:

— Тебе не идет брюзжание!

— Мне нужно куда-то слить негатив.

— Не в мою сторону, пожалуйста!

Я смеюсь, хотя мне сейчас совсем невесело. Когда мы подъезжаем к клубу, я вижу знакомые авто, и сразу теплеет на сердце. Как же я по всем соскучилась! Хлопаю дверью, чувствуя, как уже даже от предвкушения встречи у меня появляются силы.

— Эй, вылезай!

— Я-то тебе зачем? — удивляется Мэтт, отводя глаза.

— Пойдем, познакомлю тебя с друзьями!

Он вылезает, но особого воодушевления я не вижу. Надо же, а я-то решила, что это будет забавно — показать Мэтту важную часть моей жизни.

— Все нормально?

— Да.

Ладно, уж чего мне меньше всего сейчас хочется, так это разбираться, с чего вдруг Мэтт скис. В просторном холле, как всегда, шумно и весело. Меня постоянно окликают, целуют, обнимают, здороваются. Килли сгребает меня в свои медвежьи объятия и гудит:

— Селина, радость моя, как ты нас подвела! Третье место, прикинь! Поток потеряли в самый пиковый момент, когда фигуру складывали! Так что в следующий раз — не отлынивай!

— Заметано, — улыбаюсь я, а Килли уже охватывает Мэтта цепким взглядом:

— Так-так, а это кто с тобой? Новенький? Ба, Мэтью, какими судьбами!

— Вы знакомы? — удивляюсь я, а Килли принимается хохотать так, что на нас оглядываются.

— Ну, можно сказать и так. Довелось как-то выбираться из одной заварушки на Фиджи. Так твой дружок мне чуть сиденье не сломал, так вцепился с перепугу.

Мэтт опускает глаза:

— Ладно уж…

— В смысле? — переспрашиваю я.

— В смысле, летать боится твой дружок! — продолжает хохотать Килли, — ладно, бывай! Селина, следующий заезд через месяц, готовься.

Он уходит, а я стою, не в силах поверить услышанному. Мэтт отступает на шаг:

— Осторожно, смотри под ноги, чтобы не порезаться.

Опускаю глаза, но ничего не вижу.

— Мэтт, ты о чем?

— Не порежься об осколки моего сердца. Оно только что разбилось вдребезги после твоего уничтожающего взгляда, когда ты услышала суровую правду.

— Ты и, правда, боишься высоты?

— Я не боюсь высоты, — чеканит Мэтт, — и ты неоднократно была тому свидетельницей, встречая закаты на моем балконе бок о бок со мной. Я просто не люблю летать. Самолеты не люблю. Господи, Линни, ну перестань смотреть на меня так, будто я признался тебе, что поджег приют для бездомных собак! Люди вообще-то разные, можно как-то проявить снисхождение к моей слабости.

— Но почему?

— Я понимаю, тебе сложно уложить в твоей хорошенькой голове факт, что кто-то может не любить полеты, но, да, так и есть. Предпочитаю наземные виды транспорта.

— Лучше б приют поджег, — бормочу я, пытаясь осмыслить услышанное. — А я уже хотела тебе предложить на фестиваль слетать, когда «Сессну» вернут.

— Я с радостью приму твое приглашение при условии, что мы поедем на моей машине. Мы так и будем стоять на потеху публике?

Только тут я замечаю, что вокруг нас уже собираются зеваки. Должно быть, со стороны мы смотримся, как влюбленные в разгар ссоры.

— Ладно, пойдем. А в трубу ты тоже не прыгнешь?

— В трубу?

— Полетать в аэродинамической трубе.

— Я лучше на тебя посмотрю.

Нет, ну надо же! Как можно не любить небо, скорость, свободу? Мэтт — и трусит. Вот уж не ожидала. С другой стороны, непонятно, почему сие открытие меня так задело. Я вот плавать не люблю, никогда не вставала на доску для серфинга и с аквалангом ни разу не погружалась, хотя друзья не раз уверяли меня, что в воде ощущаешь примерно то же самое, что и в прыжке до раскрытия парашюта: невесомость и восторг.