— Как что?

— Это тоже камешки такие, круглые, их в горах добывают.

— Я видела их во дворце, у бассейна.

— Ну, да, ими можно и воду нагревать, и костер разжечь, и пещеру осветить.

Кажется, я поняла логику.

— А от земли что? Какие камни?

— От земли не камни, земная стихия более щедрая, от нее осталось много растений, которые не вянут и обладают целебным действием. Вот на побережье остросонник растет, он хорошо заживляет раны. Раньше, говорят, его нужно было долго настаивать, растирать, чтобы мазь получилась. А сейчас можно просто лист приложить — и готово!

— Откуда ты столько знаешь?

Дирк пожимает плечами точь-в-точь как князь.

— Это несложно. У отца — огромная библиотека.

Хорошо, что Сивинд считает знания такой же ценностью, как жемчуг или золото! И сына к наукам приобщает. Попади я в пустыню одна, выкинула бы русалочью слезу в песок от отчаяния или несла бы в кошельке, изнывая от жажды и не догадываясь, что спасение рядом! С другой стороны, будь я одна, мне не пришлось бы чувствовать ответственность за Дирка, как бы он ни пыжился. Я — старше, и сейчас я за него отвечаю. Веду вот его, а куда и зачем? И что мне делать дальше, когда мы доберемся до гор?

Ответ на первые вопросы в тот же день получить не вышло, увы! Горы уже хорошо видны, но дойти до них мы не успеваем, когда солнце раскаленным шаром укатывается за горизонт.

— Ты как? — спрашиваю я Дирка. — Устал?

— Немного, но лучше идти. Свет лун позволит не сбиться с пути, а ночи в пустыне холодные.

У меня ноги болят от долгой ходьбы, но я согласна с Дирком. Лучше идти, потому что если мы сделаем привал, не уверена, что найду в себе силы подняться! К тому же, у нас осталось по последнему кусочку, потом начнет одолевать жажда. А еще усталость притупляет страхи. Я сейчас думаю только о том, чтобы добраться до гор, усердно отодвигая на задворки сознания мысли о том, как мается в неведении князь. И не только он, наверное.

— А что там, в горах? — спрашиваю я Дирка. — Там живет кто-нибудь?

— Когда-то там жили люди, которые поклонялись Игнису, огненному Смотрителю. Потом все ушли, ведь после бунта стихий горы залило лавой, месторождения засыпало… Но сам Игнис обитает где-то там, у него там замок, что-то вроде хранилища. Говорят, он обучает избранных древним секретам и искусствам, накопленным веками. Позволит луна, доберемся, можно будет отправить отцу птицу, что с нами все в порядке.

Значит, про огненного Смотрителя Дирк в курсе, как и про то, что Сивинд поддерживает с ним отношения. Интересно, а про то, что Сивинд сам был Смотрителем, он в знает? Как бы мне опять не сболтнуть лишнего.

— Я одного не пойму. Если все беды начались после прихода третьей луны, если во всех бедах люди винят лунную богиню, то почему вы продолжаете использовать в речи обороты, связанные с луной: благословляете, клянетесь, обещаете?

Дирк поднимает глаза к небу, где зеркальными близнецами висят луны: молочная — убывающая, серебристая — растущая. А фоном — все тот же огромный темный диск третьей, которая не излучает сияния вообще. Такое ощущение, что она не меняется или я провела здесь слишком мало времени, чтобы метаморфозы стали заметными?

— Людям нужна стабильность, а луны — единственное, что не меняется в мире за последние двадцать лет.

— А солнце?

Дирк хмурится:

— Солнце — символ творца, создавшего этот мир. Ему поклоняются, чтят, но не упоминают зря. Знаешь, как долго отец отучал Диану говорить «господи!», чтобы не привлекать внимание слуг. В нашем мире к творцу так не обращаются, даже на западном побережье.

Ага, мои догадки насчет того, что Диана — жертва белого вихря, подтверждаются! Значит, Дирк — и впрямь приемный, а не родной сын Сивинду.

— А твоя мама рассказывала тебе что-нибудь о мире, из которого вы пришли?

У Дирка каменеет лицо:

— Моя мама вообще ничего мне не рассказывала. Она умерла, когда я родился.

— Но как же…а Диана…

— Диана мне не мать, а мачеха, — отрывисто бросает Дирк, — хотя она тоже оттуда, с земли. Отец любит привечать всех, кого заносит на остров, даже тех, кто задает дурацкие вопросы!

Ой-ой, да что же это такое!

— Извини, — тихо говорю я, — я же не знала…

— Ну, а теперь узнала, довольна? — почти выкрикивает он. — Ты еще спроси, как я живу с мыслью, что Сивинд мне — не родной! Что он усыновил меня, сделал наследником, только вот не от большой любви, а из чувства вины, потому что считает, что моя мать не оправилась именно после того, как ее занесло на остров, который принадлежит ему! Ну?

— Дирк, ради бога…Ой…Черт…Ой…Дирк, но я же…да, ты прав, я только и делаю, что лезу с вопросами, но я же…я же…

И умолкаю. Что бы я сейчас ни сказала, только хуже сделаю. Если, конечно, может быть хуже! А я ведь еще думала, что Диана слишком молода, чтобы иметь такого взрослого сына. Тогда что же получается? Спинни говорил, что среди пришельцев в иномирье было только две женщины. Первая — мать Дирка, и она умерла. А вторая — Диана. А теперь, Селина, включи мозги и подумай, кем в нашем мире была Диана, пропавшая несколько лет назад?!

Я усаживаюсь прямо на остывающий песок и достаю из кошелька письмо. К черту зароки! Лунного света достаточно, чтобы разобрать мелкий изящный почерк. Но даже не содержимое меня сейчас интересует (дорогой братик, я жива-здорова, у меня все в порядке и бла-бла-бла), а адресат! Если я вернусь, мне даже на почту идти не нужно, достаточно спуститься на этаж ниже и вручить письмо Мэтту! Потому что Диана — его сестра! Девушка, пропавшая с Фиджи после ссоры с женихом! «Вы — американка?» — звучит в моих ушах ее голос. Я и впрямь дура!

— Что с тобой? Ты ушиблась? Не можешь идти?

Дирк, успевший уйти довольно далеко вперед, остановился и теперь кричит мне. Я торопливо сворачиваю и прячу письмо в кошелек и почти бегом догоняю его.

— Нет, наверное, от усталости. Ноги подкашиваются.

— Давай отдохнем, — просто предлагает он.

Если он еще и сердится, то не настолько, чтобы игнорировать, что мы сейчас в одной связке.

— Нет-нет, пойдем! Дирк, пожалуйста, прости меня…

— Ладно, — отвечает он после мучительно долгой паузы, — ты же и впрямь не знала.

И протягивает мне руку, которую я с радостью принимаю. На языке тает последняя капля. Воды у нас больше нет.

Мы не выдерживаем. Сначала падаю я, раз, другой, третий. И уже не встаю, ноги не слушаются. Дирк упорно тянет меня за руку, но все же сдается и он. Мы приваливаемся друг к другу спинами, чтобы было теплее и чтобы не упасть на песок.

— Совсем немного отдохнем, — бормочет Дирк.

— Да, — соглашаюсь я, — чуть-чуть.

А будит нас солнце. Я совсем не чувствую себя отдохнувшей, потому что истомлена жаждой и голодом. У Дирка под глазами залегли темные тени, но он упорно поддерживает меня при ходьбе. Не знаю, сколько бы еще мы мучились, если бы навстречу нам не выехали всадники. Их лица закрыты платками, видно только глаза. За спинами блестят рукоятки мечей. Но мне сейчас все равно. Я согласна стать пленницей, служанкой, борцом с порождениями, только дайте воды!

Всадники останавливают лошадей в нескольких шагах, чтобы нас не засыпало песком из-под копыт, и, приблизившись, вдруг почтительно опускаются передо мной на колени. У Дирка округляются глаза, я удивлена не меньше, а еще обеспокоена. Если мне и оказывают почести, то лишь по одной причине — эти люди знают, что я обладаю стихийной силой. И мне это совсем не нравится.

— Мы рады, что нашли вас, — говорит один из всадников, открывая лицо, смуглое и обветренное, — мы служим Игнису и готовы доставить вас в его владения.

Мы с Дирком одновременно вздыхаем с облегчением, и я спокойно позволяю одному из прибывших подсадить меня в седло и, кажется, на время отключаюсь. Было бы прекрасно очнуться, уже находясь где-нибудь под прохладными каменными сводами, но я прихожу в себя раньше, пока мы еще едем, но уже среди скал. Мой спутник крепко держит меня, чтобы я не упала. Странно чувствовать себя в объятиях мужчины, когда они — всего лишь мера предосторожности. Странно, но приятно. Только сейчас я понимаю, что находиться под чьим-то попечением мне нравится куда больше, чем самой опекать. Хотя, нужно заметить, что Дирк держался молодцом. Достойный сын князя, пусть и не родной.