Будто яркая ткань могла внезапно оскорбиться и отказать им в праве на существование.

В какой-то момент я даже заметила, что один из брюнетов по имени Мирт крутил в руках мужскую пижаму. Ткань была мягкой даже на вид, тёплой, с широкими цветными полосами — синими, зелёными, золотистыми. Совершенно домашняя вещь. Нелепая и уютная.

Мирт провёл большим пальцем по рукаву, задержался, а потом вдруг быстро положил её обратно, будто опомнился.

Я ничего не сказала, только чуть позже молча добавила пижаму к остальным покупкам.

В итоге домой мы возвращались уже ближе к закату, основательно нагруженные.

Но если я думала, что мужчины все сгрузят и разойдутся отдыхать — то сильно ошибалась, потому как они тут же развернули бурную деятельность.

Умник утверждал, что нужно следовать его плану восстановительных работ (и когда, спрашивается, успел?), Лей настаивал на том, что начать необходимо с безопасности, один из брюнетов неожиданно вставил, что до кухни занимался строительными работами…

Я спрятала улыбку, убедившись, что во мне они не нуждаются и отправилась к себе.

В спальне первым делом направилась к зеркалу, рассматривая свою новую прическу. Выглядело откровенно жалко. И пусть волосы оставались по-прежнему серыми, длину и качество я любила…

От созерцания собственного отражения меня отвлёк осторожный стук в дверь, а вскоре в комнату вошёл Каир с частью моих покупок в руках.

Он аккуратно сложил свёртки возле кровати, выпрямился, и наши взгляды встретились в зеркале.

Тёмные глаза, жёсткие черты уже далеко не юного лица и знакомая сдержанность, за которой Каир привык прятать слишком многое, сейчас почему-то ощущались особенно остро.

— Зачем вы это сделали, госпожа? — произнёс Каир, не сводя с меня глаз через зеркало.

— Купила вам одежду? Чтобы отличать вас друг от друга. В этих рубашках вы все на одно лицо. — Неумело соврала я.

— Заступились за нас перед Главной.

Вот теперь я всё-таки вздохнула и повернулась к нему уже лицом.

— Каир…

— Сначала, когда вы забрали нас с кухни, я решил, что вам просто нужны преданные люди. Те, кто станет работать на вас лучше остальных хотя бы из чувства долга. И я это понимал.

Он говорил всё так же сдержанно, но теперь я слишком хорошо слышала, сколько мыслей крутилось у него в голове всё это время.

— Потом вы поселили нас рядом с собой. Ели с нами за одним столом. Разговаривали так, будто мы обычные люди.

Он сделал короткую паузу, давая мне осознать, как много все эти простые действия для них значат.

— Но сегодня вы из-за нас сцепились с Главной госпожой. А это уже совсем другое. Теперь у вас могут быть настоящие проблемы. Из-за нас.

Ох, Каир. Он ведь и правда верил в то, что говорил.

— Госпожа, для чего вы даете надежду? — последний вопрос он задал почти с горечью. — Надежду верить, что мы не хуже блондинов. Что нас можно выбирать просто так.

Я не сдержалась и подошла к нему ближе, на расстояние вытянутой руки.

— Каир, ты такой же человек, как и любой блондин.

Он молчал.

Только смотрел на меня так, будто я говорила вещи, которые никогда не ожидал услышать.

— У тебя такие же глаза, — произнесла я, поднимая руку к его лицу.

Каир замер.

Я медленно провела пальцами по жёсткой линии скулы, чувствуя под ладонью тёплую кожу и напряжение, которое он уже даже не пытался скрывать.

— Такой же голос.

Пальцы скользнули ниже, к шее, где слишком быстро бился пульс.

Каир тяжело сглотнул, но не отстранился.

— Такие же руки.

Я осторожно взяла его ладонь в свою, медленно переплетая наши пальцы. Большая, грубая, с въевшимися следами работы — точно такая же человеческая рука, как любая другая.

Его пальцы едва заметно сжались в ответ.

Тогда я снова подняла взгляд к его лицу.

— Такие же губы…

Последние слова прозвучали уже совсем тихо.

Я осторожно коснулась пальцами его нижней губы, и Каир резко выдохнул, будто именно это прикосновение оказалось для него опаснее всего остального.

Его глаза расширились — не от желания даже, скорее от растерянности человека, которому слишком долго внушали, что подобное вообще не может быть направлено в его сторону.

— Такие же волосы, — добавила я, осторожно убирая тёмную прядь с его виска.

— Госпожа… — почти хрипло произнёс Каир, после чего инстинктивно сделал шаг назад.

Но я не дала ему отстраниться.

Шагнула следом, поднялась на носочки и сама коснулась губами его губ — мягко, медленно, чувствуя под поцелуем тёплые, чуть шершавые губы Каира и его сбившееся дыхание.

В этот момент меня окончательно добило осознание того, что этот мужчина — взрослый, сильный, привыкший защищать остальных даже тогда, когда никто не защищал его самого, — до сих пор не верил, что его вообще можно выбрать просто так.

Не за пользу, не из жалости, не потому что должен.

А просто потому, что он — это он.

И, наверное, именно поэтому я так хорошо его понимала.

Потому что сама слишком долго жила с мыслью, что выбирают кого угодно, только не тебя.

— Таня… — выдохнул Каир, и я вдруг увидела в его тёмных глазах всё сразу — желание, неверие и эту почти болезненную попытку остановить самого себя, пока ещё не поздно.

Я лишь сильнее зарылась пальцами в его жесткие волосы, притягивая мужчину ближе и углубляя поцелуй.

Губы его двигались осторожно, почти неловко — не потому что не хотел, а потому что, кажется, просто не знал, как. Руки по-прежнему висели вдоль тела, и в этой скованности было что-то такое, от чего у меня перехватывало дыхание сильнее, чем от самого поцелуя.

Я не торопила его.

Просто оставалась рядом, отвечала — мягко, без спешки — и чувствовала, как он постепенно подстраивается. Учится прямо сейчас, в эту минуту. Поцелуй становился увереннее, глубже, и в какой-то момент его руки наконец легли мне на талию.

Он уже не сдерживался так тщательно. Руки двигались по моей спине, по бокам, сквозь ткань — осторожно, будто изучая, но уже не останавливаясь, — и я касалась его так же, чувствуя под ладонями тепло и напряжение его тела.

А потом он вдруг отстранился.

Не грубо, но решительно — и я увидела его лицо: тяжёлое дыхание, тёмные глаза, в которых боролось слишком многое сразу.

— Госпожа… — произнёс он. — Я не могу. Это неправильно.

Я смотрела на него.

Где-то глубоко внутри шевельнулось что-то знакомое — тихое, старое. Я привыкла быть той, мимо которой смотрят. Не той, из-за которой теряют голову или нарушают правила. Я была обычной, и мужчины всегда находили причины смотреть в другую сторону.

— Ты хочешь меня? — спросила я прямо.

Ответ вспыхнул в его глазах раньше, чем он успел что-то сказать. Быстро, честно, без тени сомнения.

— Очень.

Я ласково улыбнулась Каиру, потому что тоже хотела этого. Не из жалости — нет, жалость тут была ни при чём. Что-то совсем другое, честнее и острее. Желание дать ему именно это — не из долга, не из сострадания, а просто потому, что сама хотела его. Этого мужчину, который смотрел на меня так, будто я была чем-то, во что страшно верить. И абсолютно мне было плевать на его цвет волос.

Я подняла ладонь и упёрлась ему в грудь.

Каир сделал шаг назад. Потом ещё один — пока не почувствовал за собой кресло.

— Раздевайся. Я хочу тебя видеть.

Руки его дрогнули, но он не посмел возразить своей госпоже. Стянул рубашку через голову. Потом брюки, нижнее бельё. И всё это молча, под моим взглядом.

И вот Каир уже стоял передо мной — обнаженный и совершенно открытый.

Немолодой, с жёсткими чертами лица, с той привычной сдержанностью, которая никуда не делась даже сейчас. Тело человека, который всю жизнь работал руками: широкие плечи, грудь с тёмными волосами, крепкие руки с въевшимися следами труда. Я провела ладонью по его шее, по груди — кожа была горячей, почти обжигающей — дальше по животу, ощущая, как под пальчиками напрягается каждый мускул.