— Расписка твоя тоже там лежала.

— Какая расписка?

Мы посмотрели друг на друга через стол.

И вот в этот момент я поняла, до какой степени была дурой.

Я думала, что вчера меня предали. Что был человек, он оступился, всё поехало. Я всю ночь просидела на кухне и разбирала: где я недосмотрела, где перестала быть нужной.

А это готовили. Долго, аккуратно, с расчётом. Мою расписку изъяли из моего сейфа раньше, чем я успела дойти до него утром в понедельник.

— Хорошо, — сказала я. — Я поняла.

Я взяла кружку и стала складывать вещи в сумку.

— Ты только не думай про меня плохо, — сказала Вика мне в спину. — Я тебя правда любила. Просто у тебя всё было, а у меня ничего. Ты бы на моём месте поступила так же.

Я обернулась.

— Восемь лет назад ты пришла ко мне в приёмную с претензией от банка. Ты рыдала в коридоре, тебе было двадцать три. Я взяла твоё дело бесплатно.

— И я тебе за это благодарна.

— Я не за благодарностью.

— А зачем ты вообще всё это делала? — Вика склонила голову. — Ты же не просто так. Тебе нравилось. Тебе нравилось быть той, к кому приходят.

Я промолчала, потому что это была правда, и она нашла её первой.

Вика вышла из кабинета первой.

Она вышла в опенспейс, встала посередине, между рядами столов, и заговорила.

Громко. С надрывом, с дрожью в голосе, с ладонью на животе.

— Люди! Вы вообще знаете, что она мне предлагала?

Клавиатуры смолкли.

— Она предлагала мне деньги! — Вика достала телефон и подняла его над головой. — Вот, у меня всё сохранено! Она писала мне: «Избавься от него, я оплачу клинику и дам сверху». Она предлагала мне убить моего ребёнка!

Я вышла из кабинета с сумкой в руке.

— Вика.

— Не подходи ко мне! — Она отшатнулась, прикрыв живот обеими руками. — Не смей ко мне подходить!

Кто-то встал из-за стола. Ленка из договорного зажала рот ладонью.

— Она мне восемь лет была подругой! — Вика уже плакала, и слёзы шли настоящие, я видела. — Восемь лет! Я ей верила! А она узнала, что я беременна, и написала мне ночью, что даст мне денег, лишь бы я его убрала! Потому что сама не может! Потому что у неё пусто!

Она развернулась ко мне.

— Скажи им! Скажи, что ты не завидовала!

Я стояла посреди опенспейса, где семь лет ходила с папками, и слушала.

Тридцать человек смотрели в мою сторону, и я по лицам видела, как это работает. Беременная женщина плачет и держит телефон над головой. Юрист с окладом стоит напротив, в костюме, с сухими глазами.

Мне следовало открыть свой телефон и показать переписку. У меня в мессенджере восемь лет истории, ни одного такого сообщения там нет и быть не могло.

Я полезла в сумку.

Телефона в сумке не оказалось. Я вспомнила, как он остался лежать на столе в кабинете, и как Вика сидела за этим столом двадцать минут.

— Покажи скриншоты, — сказала я. — Целиком. С датой и временем.

— Я тебе ничего показывать не обязана.

— Тогда покажи всем.

— Она ещё и юриста включает! — крикнула Вика в зал. — Она мне тут доказательства требует! Ей ребёнка не жалко, ей процедуру подавай!

Ленка отвернулась к монитору. Ребята из налоговой сели. Один за другим они опускали глаза, и опенспейс закрывался передо мной рядами.

Никто из них не сказал ни слова. Ни в мою сторону, ни в её.

Я потом много думала про эту тишину. Люди верят громкому. Люди верят слезам. И ещё люди очень не хотят иметь отношения к чужой грязи — им проще опустить голову, и они опускают.

Со мной вместе рухнуло семь лет. Я вела здесь дела на миллиарды, меня звали в переговорные, когда всё горело, я вытаскивала холдингу арбитраж по Твери и сидела с этими людьми на корпоративах. Хватило четырёх минут женского крика.

Ленка из договорного восемь месяцев назад просила меня посмотреть её брачный договор. Я смотрела его в выходные, бесплатно. Сейчас она сидела ко мне спиной и очень внимательно читала свой монитор.

Лифт открылся, и вышел Сергей.

В пальто, свежий, выбритый. Он прошёл через опенспейс, не глядя ни на кого, дошёл до моего кабинета и толкнул дверь.

За ним шли двое: Толик и парень из хозяйственного с картонной коробкой.

Сергей начал снимать вещи с полок.

Он снимал их и бросал в коробку через плечо, не оборачиваясь. Рамка с фотографией моих родителей ударилась о край и легла лицом вниз. Кружка. Кактус, стоявший у меня на подоконнике с две тысячи девятнадцатого. Стеклянная награда за сделку года — она стукнула о рамку, и стекло треснуло.

Я стояла в дверях кабинета.

— Серёж.

Он выпрямился и повернулся ко мне. Заговорил громко, для зала.

— Ты жалкая завистница, — сказал он. — Ты не смогла родить и решила отнять у другой. Я четыре года не понимал, с кем живу.

— Ты вчера толкнул меня о стену.

— Я не позволил тебе ударить беременную женщину. — Он бросил в коробку мой ежедневник. — И из квартиры я тебя выгоняю. Замки поменяют сегодня. Приедешь — вызову полицию.

— Квартира в ипотеке. Взнос вносила я.

— Иди в суд, — сказал Сергей. — Юрист.

Он наклонился, достал со дна коробки что-то синее и махровое и развернул.

Мой халат.

— Вика тебе вещи собрала, — сообщил он в зал. — Вот. Всё, что твоё.

И бросил мне.

Халат я поймала. Он оказался у меня в руках, и я стояла с ним посреди кабинета, а сорок человек за стеклом на это смотрели.

Он пах ею. Тем самым, из лифта.

За стеклом кто-то хмыкнул. Звук пошёл по опенспейсу и осел.

— Серёж, — сказала я тихо, для него одного. — Двенадцать недель — это июль. В июле мы с тобой выбирали кольца.

Он моргнул. На секунду у него в лице что-то дрогнуло, и я успела это увидеть.

— Толик! — позвал он, отвернувшись.

— Пальто, — сказала я.

Пальто моё висело на вешалке в кабинете. Он его туда, к слову, и не клал.

Толик взял меня под локоть.

— Екатерина Андреевна, пойдёмте.

— Там моё пальто.

— Пойдёмте.

Он вывел меня через опенспейс, мимо столов, мимо опущенных голов, к лифту. Сумку у меня забрали на посту досмотра — там лежали флешки, а флешки собственность компании.

На улице шёл дождь со снегом.

Я стояла на крыльце бизнес-центра в блузке и юбке, с синим халатом в руках. Толик потоптался за стеклом, потом отвернулся.

Я надела халат.

Он был длинный, до щиколоток, махровый, и в нём стало теплее. Я запахнула его и завязала пояс на два узла.

Я стояла на Пресненской набережной в халате поверх блузки. Без телефона, без сумки, без ключей от собственного дома.

Мимо шли люди. Кто-то обернулся, кто-то обошёл. Женщина с зонтом посмотрела на меня и ускорила шаг.

Я подняла голову к стеклу. Шестой этаж, третье окно слева — мой кабинет. Там за стеклом стоял мужчина, и рядом с ним стояла женщина в пальто.

Дождь усилился.

Я сошла с крыльца и пошла вдоль набережной, потому что стоять было холоднее.

— Катенька, я не могу.

— Валентина Петровна, я тут живу.

— Мне список дали. — Она держала перед собой листок обеими руками. — Вот, тут написано: не пропускать. С подписью.

— Чьей подписью?

— Сергея Игоревича.

Я стояла в холле своего подъезда, в халате поверх блузки, мокрая до колен. За её спиной, за стеклянной дверью, поднимался лифт на восьмой этаж.

— Замки поменяли?

— В два часа мастер приезжал. — Валентина Петровна опустила листок. — Катенька, вы хоть куда-нибудь идите. Вы синяя вся.

— Мне некуда.

Она пожевала губами.

— Я вам чаю налью, — сказала она наконец. — Только вы у меня в каморке долго не сидите, у нас камеры.

Я выпила чай стоя, из её кружки с котом, обжигаясь. Потом вышла на улицу.

Телефон мне сунул Толик — догнал на крыльце бизнес-центра, оглянулся и молча вложил в руку. Двенадцать процентов заряда. Сумку с кошельком, картами и паспортом оставили на посту досмотра: имущество компании досматривается, разбирайтесь в понедельник через кадры, а понедельник сегодня и уже прошёл.