— Не за что.

— Вы посмотрите на него хоть, — сказала она.

Я посмотрела.

В коляске лежал шестимесячный мальчик в синем комбинезоне. Тёмные волосы, круглые щёки, свободная соска на клипсе у плеча. Он не спал. Он смотрел вверх, на голые октябрьские ветки, и молотил кулаком по воздуху.

Я стояла и смотрела на него.

Восемьсот сорок тысяч. Договор с клиникой, счёт, реквизиты, поручение банку. Женщина в переговорной, плачущая мне в рукав пиджака.

Артём почувствовал тень и перевёл глаза на меня.

Мы посмотрели друг на друга секунды три.

Потом он потерял интерес и снова уставился на ветки.

— Красивый, — сказала я.

Я попрощалась и пошла к своей машине.

Уже за рулём, на выезде со двора, я поймала себя на том, что плачу, и вытерла лицо ладонью, и поехала на работу.

У меня в четыре была встреча с банком.

— У тебя вода закипела.

— Слышу.

— Ты третий раз слышишь.

Стас снял кастрюлю с плиты, не поднимая головы от бумаг.

Была суббота, ноябрь, второй час дня. Я сидела у него на кухне в его же футболке, с ногами на табурете, и правила соглашение акционеров. Он стоял у плиты и одновременно читал отчёт по фонду.

Мы жили так с сентября.

Формально у меня была квартира на Пресне. Я вернула её через соглашение, сделала там ремонт — снесла ту самую плитку, между прочим, сама, первым же делом, — и ночевала в ней раз в неделю.

Остальное время я была здесь.

Мы не обсуждали, как это называется. Он однажды освободил мне половину гардеробной, я однажды привезла свою кофеварку, и на этом переговоры закончились.

— Кать.

— М?

— В понедельник ты едешь к Гордееву.

Я подняла голову.

— Одна?

— Одна.

Гордеев — это Промышленная группа «Восток», литейное производство в Туле и четыре площадки в области.

Мы заходили в актив полгода. Сделка стояла тяжёлая: у продавца висел долг перед банком, часть имущества в залоге, и он торговался за каждую строчку с упорством человека, продающего дело отца.

Цена по последнему протоколу — три миллиарда восемьсот.

— Что везти? — спросила я.

— Полную доверенность. — Стас поставил тарелку передо мной. — Подписывать будешь ты.

Я отложила ручку.

— Стас, там четыре миллиарда.

— Три восемьсот.

— Ты отдаёшь мне сделку целиком, без своей подписи?

— Отдаю.

— А инструкции?

— Инструкций не будет. — Он сел напротив. — Иди по своему усмотрению. Всё, что решишь, я подпишу задним числом.

Я смотрела на него.

Внутри у меня шевельнулось. Тонко, неприятно, и я тогда не поняла что.

— Есть коридор по цене?

— Нет.

— Границы по гарантиям?

— Нет.

— Хорошо, — сказала я.

Он кивнул и вернулся к отчёту.

Мы больше про это не говорили до самого понедельника, и всё воскресенье я ловила себя на том, что перебираю в голове его лицо.

В Тулу я поехала в понедельник, в шесть утра.

Переговоры шли в их заводоуправлении: длинный стол, портрет основателя на стене, чай в стаканах с подстаканниками. С их стороны сидели четверо: сам Гордеев, его финансовый директор, юрист и молчаливый мужчина без представления.

Мы работали с девяти до половины второго.

Гордеев давил там, где давил всегда, — на гарантии по экологии и на порядок расчётов. Я знала эти два места наизусть, я вела этот актив с апреля, я помнила даты по всем восемнадцати годам.

К обеду мы согласовали цену — три миллиарда семьсот сорок.

Потом объявили перерыв, и Гордеев позвал меня к себе в кабинет. Один на один.

Кабинет был старый, с деревянными панелями и с сейфом времён Госплана.

Он налил мне чаю и сел не за стол, а в кресло напротив.

— Екатерина Андреевна, вы толковая, — сказал он. — Я за четыре часа это понял.

— Спасибо.

— Я вам скажу прямо, я старый и мне некогда. — Он поставил стакан. — В соглашении есть пункт девять точка четыре. Отложенный платёж, восемьсот миллионов, через восемнадцать месяцев после закрытия, под условие подтверждения производственных показателей.

— Есть такой пункт.

— Мне этот пункт поперёк горла. — Гордеев смотрел на меня спокойно. — Я эти показатели выдержу, я в них уверен. Но за восемнадцать месяцев с моим заводом что угодно может случиться, а деньги мне нужны сейчас, у меня банк.

— Мы это обсуждали. Ковалёв на снятие не пойдёт.

— Ковалёва тут нет. — Он помолчал. — Тут вы. С полной доверенностью.

Я держала стакан двумя руками.

— Уберите условие, — сказал Гордеев. — Просто уберите. Платёж остаётся, но безусловный. Для вашего Ковалёва разница в риске, а не в деньгах, он даже не заметит.

— Заметит.

— Ну заметит. — Гордеев чуть повёл плечом. — И что? Сделка закрыта, актив у него, цена та же.

— А мне что?

Он посмотрел мне в глаза.

— Мне сказали, вы недавно в партнёрстве, — сказал он. — Двенадцать процентов, стало быть, у вас на бумаге деньги, а в кармане зарплата. Я вам за этот пункт готов дать сорок миллионов. Не через кассу, разумеется. Хотите — в Москве наличными, хотите — на контракт вашего знакомого консультанта.

В кабинете стало очень тихо.

Я поставила стакан на стол.

И вот здесь у меня в голове щёлкнуло.

Сорок миллионов. Я в прошлом ноябре получала восемьдесят тысяч в месяц, спала в хостеле и ела гречку. Мне предлагали за один день сумму на всё сразу: квартира матери в Волгограде, собственная практика, независимость от кого бы то ни было.

Я подумала об этом ровно две секунды. Честно говорю: две секунды я думала.

За эти две секунды у меня в голове прошло всё. Восемьдесят тысяч. Подвал без окон. Гречка с сосиской и блузка на батарее. Мать в Волгограде с пенсией и телевизором, звонящая мне по воскресеньям и спрашивающая, тепло ли я одеваюсь.

Потом посмотрела на этот стакан с подстаканником и увидела совсем другое.

Я увидела женщину, полтора года готовившую вывод активов у собственного мужа. Она вела у него юридическую часть, и он ей доверял всё.

Я увидела другую женщину, писавшую мне расписку и дувшую на чернила.

Между этими двумя и мной сейчас была ровно одна разница — я ещё не сказала «да».

— Николай Петрович, — сказала я. — Пункт девять точка четыре останется.

— Подумайте до вечера.

— Я подумала.

Он усмехнулся и потёр колено.

— А если я сделку разверну?

— Разворачивайте, — сказала я. — У вас платёж банку четырнадцатого декабря. Других покупателей на актив с вашим залогом нет, я проверяла в июле. Вы вернётесь через месяц и подпишете то же самое, только цена будет три шестьсот, потому что вы к тому моменту просрочите.

Гордеев смотрел на меня секунды три.

Потом захохотал, хлопнув себя по колену.

— Ох, злая, — сказал он. — Пойдёмте подписывать.

Подписали в шесть вечера.

Три миллиарда семьсот сорок, отложенный платёж под условием, гарантии по экологии в нашей редакции. Я вышла из заводоуправления в темноту, села в машину и позвонила Стасу.

— Готово. Семьсот сорок, девять точка четыре на месте.

Пауза в трубке.

— Он предлагал? — спросил Стас.

Я замолчала.

Сидела с телефоном у уха на парковке в Туле и молчала секунд пять.

— Сколько? — спросил он.

— Сорок.

— Ясно.

— Стас.

— Да.

— Ты знал.

— Знал, — сказал он. — Возвращайтесь, поговорим дома.

Он отключился.

Я ехала двести километров и всю дорогу собирала себя.

Дома он ждал на кухне. На столе стояла бутылка и два бокала, и он к ним не притронулся.

Я вошла, поставила сумку и осталась стоять в дверях.

— Ты меня проверял, — сказала я.

— Проверял.

— Ты отдал мне сделку на четыре миллиарда, снял все инструкции и отправил одну к человеку с репутацией. Ты знал, что он покупает переговорщиков.

— Он покупает всех, — сказал Стас. — Он их четверых уже так купил, у меня был этот разговор с ним в двадцать первом.