Я увидела женщину, полтора года готовившую вывод активов у собственного мужа. Она вела у него юридическую часть, и он ей доверял всё.

Я увидела другую женщину, писавшую мне расписку и дувшую на чернила.

Между этими двумя и мной сейчас была ровно одна разница — я ещё не сказала «да».

— Николай Петрович, — сказала я. — Пункт девять точка четыре останется.

— Подумайте до вечера.

— Я подумала.

Он усмехнулся и потёр колено.

— А если я сделку разверну?

— Разворачивайте, — сказала я. — У вас платёж банку четырнадцатого декабря. Других покупателей на актив с вашим залогом нет, я проверяла в июле. Вы вернётесь через месяц и подпишете то же самое, только цена будет три шестьсот, потому что вы к тому моменту просрочите.

Гордеев смотрел на меня секунды три.

Потом захохотал, хлопнув себя по колену.

— Ох, злая, — сказал он. — Пойдёмте подписывать.

Подписали в шесть вечера.

Три миллиарда семьсот сорок, отложенный платёж под условием, гарантии по экологии в нашей редакции. Я вышла из заводоуправления в темноту, села в машину и позвонила Стасу.

— Готово. Семьсот сорок, девять точка четыре на месте.

Пауза в трубке.

— Он предлагал? — спросил Стас.

Я замолчала.

Сидела с телефоном у уха на парковке в Туле и молчала секунд пять.

— Сколько? — спросил он.

— Сорок.

— Ясно.

— Стас.

— Да.

— Ты знал.

— Знал, — сказал он. — Возвращайтесь, поговорим дома.

Он отключился.

Я ехала двести километров и всю дорогу собирала себя.

Дома он ждал на кухне. На столе стояла бутылка и два бокала, и он к ним не притронулся.

Я вошла, поставила сумку и осталась стоять в дверях.

— Ты меня проверял, — сказала я.

— Проверял.

— Ты отдал мне сделку на четыре миллиарда, снял все инструкции и отправил одну к человеку с репутацией. Ты знал, что он покупает переговорщиков.

— Он покупает всех, — сказал Стас. — Он их четверых уже так купил, у меня был этот разговор с ним в двадцать первом.

— И ты меня к нему послал.

— Послал.

Я стояла и чувствовала, как во мне поднимается.

— Стас, я год назад ночевала в хостеле, потому что мне соврали два человека, — сказала я. — Я девять месяцев по ночам собирала доказательства. Я к тебе полгода привыкала — к тому, что тут не надо каждое слово проверять на второе дно.

Он слушал.

— А ты всё это время держал экзамен.

— Да.

— Я тебе кто? — Голос у меня всё-таки поднялся. — Я тебе актив? Ты меня на риск проверял или на верность?

— На верность, — сказал он.

— Спасибо за честность.

Я села на табурет напротив, потому что ноги устали.

Он налил себе воды и держал стакан в руках.

— Хочешь, объясню? — спросил он.

— Хочу.

— Одиннадцать лет, — сказал он. — Я одиннадцать лет спал с женщиной, ведущей мою юридическую часть. Я подписывал у неё всё не глядя. Мне и в голову не приходило проверять — это же семья.

Он поставил стакан.

— В шестнадцатом году я приехал в офис и обнаружил, что подписи мои, а компаний нет. Ты это знаешь.

— Знаю.

— С тех пор я не отдал ни одному человеку доверенность без потолка. Ни одному, Кать, за девять лет. — Он посмотрел на меня. — В понедельник я отдал тебе полную. И я весь день сидел в кабинете и ничего не мог делать.

Я молчала.

— Гордеев позвонил мне в половине третьего, — сказал Стас. — Сам. Похвалил тебя и сказал: «Твоя не берёт».

— И что ты почувствовал?

Он ответил не сразу.

— Я вышел из кабинета в коридор и стоял там минут пять, — сказал он. — Мне сорок два года, и я в этом коридоре понял, что могу ещё раз.

Я смотрела на его руки на столе.

Злость у меня внутри никуда не делась. Она лежала там же и была законной. Меня в очередной раз завели в комнату, не показав план комнаты, — со мной так поступали Сергей и Вика, каждый по-своему, и я поклялась себе, что этого больше не будет.

И одновременно я его понимала до последней запятой. Я сама девять месяцев проверяла каждого встречного на второе дно.

Мы были два одинаково покалеченных человека, и один из нас только что провёл другого через тест.

— Стас, — сказала я. — Один раз.

— Что?

— Ты меня проверил один раз, и я тебя понимаю, и я на тебя не в обиде.

Я положила ладонь на стол.

— Второго раза не будет. Если ты когда-нибудь ещё раз проверишь меня втёмную, я уйду в тот же день. Со своими двенадцатью процентами и со всем остальным.

Он смотрел на меня очень внимательно.

— Договорились, — сказал он.

— Это не переговоры. Это условие.

— Я понял, что не переговоры. — Он подвинул ко мне бокал. — Поэтому и говорю: договорились.

Мы посидели молча.

Потом он сказал:

— Ты выторговала у него сорок миллионов. В смысле, ты их ему оставила и сделку не сдала. Знаешь, что это значит?

— Что?

— Что я тебе должен, — сказал Стас. — Я это тоже посчитал.

— Речь написала?

— Нет.

— Кать.

— Я не собираюсь читать по бумажке.

— Ты собираешься выйти к четырёмстам людям без единого слова в голове.

— У меня в голове слов достаточно, — сказала я. — Застегни.

Стас застегнул мне молнию на спине и остался стоять сзади.

Платье было тёмно-зелёное, длинное, с закрытым верхом. Красное я в тот вечер надевать не стала. Красное осталось в феврале прошлого года, и повторяться мне показалось дешёвым.

— Волнуешься? — спросил он.

— Нет.

Я соврала. Я волновалась с утра.

Церемонию проводили в Доме музыки.

«Лучшая юридическая практика года» — отраслевая премия, её вручают за сделку. Нас выдвинули за «Восток»: три миллиарда семьсот сорок, восемнадцать лет истории, четыре юрлица, залоги, реструктуризация долга перед банком.

Заявку подавал не Стас. Заявку подал Гордеев.

Он приложил к ней письмо на полторы страницы, где было написано, что покупатель вёл переговоры жёстко и честно, и что он, продавец, за сорок лет в промышленности такого сочетания видел дважды. Про сорок миллионов там, разумеется, не было ни слова.

Мы сидели в первом ряду: Стас, я, двое наших юристов и Кириллов через проход.

Зал набился полностью. Четыреста человек, вся юридическая Москва: фирмы, инхаусы, судьи в отставке, пресса.

Я сидела и смотрела на сцену.

Год назад в этом же городе меня выводил охранник за локоть.

Награду объявили третьей по счёту.

— Лучшая юридическая практика года, — сказал ведущий. — Сопровождение сделки по приобретению промышленной группы «Восток». Юридическая команда холдинга Ковалёва. Руководитель проекта — Екатерина Соловьёва.

Зал захлопал.

Стас взял меня за руку выше локтя, коротко, и отпустил.

Я поднялась на сцену.

Статуэтка оказалась тяжёлой — стекло с металлическим основанием.

Я взяла микрофон и посмотрела в зал.

Четыреста лиц. Я нашла глазами Разумовского в шестом ряду, он показал мне поднятый большой палец.

— Спасибо, — сказала я. — Я скажу две вещи и уйду.

Зал притих.

— Первое. Эту сделку вела команда из шести человек, и половина из них моложе тридцати. Юля Мещерякова, Антон Стеблов, Марат Абдулин, Рита Кац, Дима Севрюк. Они сидят в восьмом ряду, встаньте, пожалуйста.

Ребята встали, красные до ушей. Зал захлопал им.

— Второе, — сказала я. — Год назад я разбирала коробки в подвале за восемьдесят тысяч в месяц. Я это говорю не для истории про золушку. Я это говорю для тех, кто сейчас сидит в таком подвале и думает, что всё закончилось.

Я помолчала.

— Ничего не закончилось. Работа лечит и возвращает. Спасибо.

Я пошла к ступеням под аплодисменты.

И вот тут в дальнем конце зала кто-то встал.

В проходе, у микрофонной стойки для вопросов, стоял Сергей.

Микрофон там ставят для панельной части — после награждения у них дискуссия, зал задаёт вопросы. Он подошёл к нему первым.