Каждый из этих исков я могла подать хоть завтра. И каждый из них я откладывала.

Потому что суд по квартире вернёт мне квартиру, и всё. Сергей заплатит, разведётся с бумагой и уедет с Викой рожать чужого ребёнка в другой город. Он останется при своём: при уверенности, что победил, что бросил калькулятор ради живой женщины, что вышел из всей этой истории мужчиной.

А Вика останется при своём совсем. У неё ни имени, ни счетов, ни бумаг — с неё нечего взять в суде. Она уйдёт вообще нетронутой, с животом и с моим Сергеем, и через год будет рассказывать новой подруге историю про завистливую бесплодную юристку.

Мне этого было мало.

Я сидела над таблицей и понимала про себя вещь, от неё делалось неуютно. Я хотела не компенсацию. Я хотела, чтобы они оба однажды оказались там, где стояла я: посреди комнаты, полной людей, и чтобы правда про них прозвучала вслух, при всех, и деваться им было некуда.

Вот тогда я снова открыла ноутбук и вошла в файловое хранилище холдинга.

На этот раз я стала смотреть внимательно.

Отдел разработки хранил у себя не только формы договоров. Я нашла папку с технической документацией по офисным системам: схемы сети, инструкции, доступы. Я листала их спокойно, по-рабочему, и на четвёртой инструкции остановилась.

Система видеонаблюдения.

Холдинг ставил её при мне, в две тысячи двадцать первом. Камеры на входах, в опенспейсах, в переговорных. Записи хранятся на сервере, доступ — через веб-панель, логин и пароль администратор раздаёт по служебной записке.

В инструкции был указан адрес панели и учётная запись по умолчанию, заведённая при установке. Такие записи создают для наладки и забывают удалить. Я знала это, потому что сама, семь лет назад, писала регламент, где чёрным по белому значилось: удалить технические учётные записи после ввода в эксплуатацию.

Регламент я писала. Выполнял его кто-то другой.

Я открыла адрес панели. Ввела логин по умолчанию и пароль по умолчанию.

Панель подумала секунду и пустила меня внутрь.

Передо мной развернулась сетка камер. Живьё и архив. Вход, ресепшен, коридор шестого этажа. Опенспейс юридического отдела. Мой бывший кабинет со стеклянной перегородкой.

За моим столом сидела Вика.

Живая картинка, время в углу. Она сидела в моём кресле, в моём кабинете, с телефоном у уха, и что-то говорила, откинувшись назад и положив руку на живот.

Я смотрела на неё с кухни на Автозаводской, в темноте, подсвеченная одним экраном.

Архив хранил девяносто суток. Девяносто суток всего, что происходило в этих стенах, — с камерой и с микрофоном, потому что микрофоны в переговорных им ставили тоже, я помнила счёт от подрядчика.

Вика ходила в мой кабинет каждый день. Вика вела там свои разговоры, уверенная, что она хозяйка и что её никто не слышит.

Я сидела и очень долго смотрела на неё в кресле.

Потом закрыла ноутбук, налила себе воды и постояла у окна.

Я не чувствовала торжества. Внутри стояла та же холодная ясность, с ней я когда-то входила в зал заседаний и клала на стол документ с датой в углу.

Мелькнуло и другое, коротко: то, что я делаю, — за гранью. Чужой сервер, чужие камеры, чужие разговоры. Год назад я бы вычеркнула такое доказательство из дела и отчитала бы помощника, притащившего его мне.

Я подержала эту мысль секунду и отпустила.

Они забрали у меня дом, имя и работу за четыре минуты, и никто не спросил, по правилам ли. Правила закончились в тот день, когда меня вывели на набережную в халате.

У меня появились глаза и уши в стане врага. Оставалось дождаться, пока они сами скажут вслух то, что мне нужно.

— …а стенку эту снесём.

— Там несущая.

— Саня спрашивал, говорит, можно. Он смотрел планировку.

Я поставила на паузу и сняла наушники.

Половина второго ночи. Кухня на Автозаводской, ноутбук на столе, кружка остывшего чая. За окном пустая улица и один горящий подъезд напротив.

Я слушала их четвёртую ночь подряд.

Архив хранил девяносто суток. Камер в холдинге стояло двадцать две, микрофоны — в трёх переговорных и в кабинетах руководства. Мой бывший кабинет числился кабинетом руководителя направления, значит, микрофон там был.

Я скачивала архив кусками, по ночам, через прокси, и складывала на внешний диск. Просмотреть девяносто суток с двадцати двух камер человек не может. Я делала иначе: выбирала камеру в моём кабинете, гнала запись на шестнадцатикратной скорости и останавливалась там, где в кадре появлялись люди.

Работа шла медленно и тупо. Первые три ночи я вытащила из этого сорок минут пустоты: Вика листает телефон, Вика пьёт чай, Вика поправляет волосы перед чёрным экраном компьютера.

Смотреть на неё в моём кресле было отдельной пыткой. Она сидела там по-хозяйски, с ногами, ела мандарины и складывала кожуру в мою стеклянную подставку для ручек. За стеклом ходили люди, работавшие со мной семь лет, и никто из них ни разу не заглянул спросить, что она вообще тут делает.

Я ставила запись на паузу, уходила курить на балкон — я начала курить на второй неделе — и возвращалась.

На четвёртую ночь я нашла разговор про ремонт.

Я надела наушники и отмотала назад.

Сергей сидел на моём диване для посетителей. Вика — в моём кресле, боком, свесив ногу с подлокотника.

— Там несущая, — повторил Сергей.

— Сань спрашивал, говорит, можно. Он смотрел планировку. — Вика качнула ногой. — Серёж, ну там комната восемнадцать метров и коридор. Кровать всё равно надо двигать, я в этой спать не буду.

— Кровать поменяем.

— Кровать поменяем, шкаф поменяем, — Вика загнула палец, — и плитку в ванной, у неё эта плитка серая, как в морге.

Я сидела с прямой спиной и слушала, как обсуждают мою плитку.

Плитку я выбирала три недели. Я ездила по салонам, привозила образцы, прикладывала к стене при разном свете.

— Денег нет, — сказал Сергей.

— Ты о чём вообще? — Вика повернулась к нему всем корпусом. — У тебя же ипотека идёт с её карты.

Пауза в записи. Три секунды.

— Идёт, — сказал Сергей.

— И ты молчишь?

— Я не молчу. Я жду.

— Чего ждёшь?

— Пока она сообразит и отключит. — Он потёр шею. — Она отключит, а я скажу: неоплата по её вине, вот вам просрочка. Мне это в суде пригодится.

— А если не отключит?

— Тем лучше. — Он усмехнулся. — Тогда она мне ремонт и оплатит.

Вика засмеялась. Тем самым смехом, в два приёма, с придыханием на конце.

Я нажала паузу.

Открыла банковское приложение. Автоплатёж по ипотеке стоял активным. Сорок четвёртый платёж прошёл двенадцатого числа, восемьдесят шесть тысяч. Я жила на восемьдесят тысяч и платила восемьдесят шесть за квартиру, где чужая женщина собиралась сносить мою стену.

Палец завис над кнопкой отмены.

Я его убрала.

Пусть идёт. Каждый платёж с моей карты — это строка в выписке, и в суде эта строка стоит дороже любых слов. Он сам мне объяснил, зачем ему просрочка. Просрочки он не получит.

Я записала в таблицу: «Автоплатёж не отключать. Собрать выписку за сорок четыре месяца. Аудио: С. подтверждает осведомлённость о платежах с моей карты, планирует использовать неоплату как аргумент».

Потом закрыла глаза и посидела так.

Меня трясло от бешенства. Я держала руки на столе плашмя и ждала, пока пройдёт, потому что бешенство — плохой рабочий инструмент.

Дело было даже не в деньгах.

Я вспомнила, как выбирала эту квартиру. Я нашла её сама, я торговалась с продавцом две недели и сбила восемьсот тысяч. Я внесла первый взнос со своего счёта — деньги от премии за сделку, ради неё я год не видела выходных. Сергей тогда сказал: оформим на меня, тебе всё равно, а мне для кредитной истории.

И я согласилась. Я, юрист по сделкам, согласилась на устном слове.

Вот за это мне и было стыдно ночью на кухне. Меня обманули там, где я профессионал. Я двенадцать лет объясняю чужим людям, что бумага важнее обещания, а сама подписала себе четыре года жизни на честном слове мужчины.