Я села за стол и ответила в тот же день.

Ответ уместился на полутора страницах.

Я написала, что запись получена с сервера работодателя, доступ к системе осуществлялся с использованием технической учётной записи, оставленной активной, и вопрос правомерности будет рассматриваться отдельно.

Дальше пошло по существу.

Первое. Двадцать первого ноября Виктория Александровна публично, в присутствии сорока сотрудников, распространила заведомо ложные сведения о преступлении. Статья сто двадцать восемь точка один, часть вторая. Свидетели установлены, шестеро дали письменные объяснения.

Второе. В обоснование обвинений предъявлены изображения переписки. Экспертиза установила признаки монтажа. Статья триста двадцать семь.

Третье. Восемьсот сорок тысяч, полученные шестнадцатого сентября на оплату протокола ЭКО, использованы по назначению — с биологическим материалом третьего лица, о чём получатель средств умолчала при их получении. Заём подтверждён распиской. Статья сто пятьдесят девять.

Четвёртое. Двадцать четвёртого декабря супругом получателя направлены сообщения с требованием подписать отказ от имущества под угрозой распространения ложных сведений. Записи разговоров и переписка приобщены.

В конце я написала:

«Виктория Александровна, ваша претензия будет рассмотрена в установленном порядке. Со своей стороны сообщаю, что материалы по перечисленным эпизодам подготовлены и находятся в моём распоряжении в полном объёме.

Я никуда не тороплюсь».

Приписку её я оставила без ответа.

Отправила и вернулась к работе.

Через час меня всё-таки догнало.

Я сидела над структурой сделки и поймала себя на том, что смотрю в одну точку. Женщина рожает через две недели. У неё нет дома. Она пишет мне от руки на отдельном листочке, потому что юрист составил ей четыре страницы, а сказать она хотела совсем другое.

Я сходила за водой и вернулась.

Я не заплачу ей ни рубля. Я это знала твёрдо и знаю до сих пор.

Но час у меня из того дня выпал.

Вечером я всё-таки открыла её страницу в сети.

Последняя запись стояла ноябрьская. Ни фотографий, ни живота, ни подписей про счастье. Страница выглядела заброшенной.

Я закрыла её и больше туда не заходила.

Ужин мы устроили в мае.

Идея была его. Мы сидели вечером у него на кухне, и он сказал, что нас пора показать вместе за столом, а не в холле под руку.

— Восемь человек, — сказал он. — Свои. У меня в квартире.

— Зачем?

— Затем, что рынок должен видеть постоянство. Один вечер — это скандал. Ужин на восемь человек через три месяца — это союз.

Мы позвали Разумовского с женой, партнёра Станислава по фонду с супругой и двоих юристов с рынка. Готовили в ресторане, подавали дома.

Я приехала за два часа и расставляла тарелки.

Вот что странно. Я четыре года жила с мужчиной, и мы принимали гостей раз двадцать, и я всегда делала всё одна: меню, закупка, сервировка. Сергей выходил к столу.

Станислав в этот вечер резал хлеб, менял тарелки и трижды уходил на кухню за водой.

Ужин прошёл хорошо.

Разумовский рассказывал байки из девяностых, жена его смеялась, партнёр по фонду спорил со мной про поправки и проиграл спор дважды. Меня спрашивали про фармацевтическую сделку, и я отвечала, и слушали меня внимательно.

Один раз меня всё-таки задело.

Жена Разумовского, женщина лет шестидесяти, тронула меня за руку и сказала тихо, между блюдами:

— Катенька, вы держитесь молодцом.

Я улыбнулась и ответила что-то про работу.

Она имела в виду хорошее. Я это понимала. И всё равно у меня внутри дёрнулось. Значит, за столом сидит женщина, вынужденная держаться. Значит, они это видят.

Никто больше ни разу не упомянул февраль.

Я заметила это ближе к десяти. За столом сидели восемь человек, знающих мою историю до последней подробности, — и никому в голову не пришло сказать о ней вслух. Меня перестали обсуждать. Меня начали приглашать.

В половине двенадцатого гости разъехались.

Мы стояли с ним на кухне среди тарелок.

— Ну как? — спросил он.

— Сработало.

— Я не про это спрашиваю.

Я посмотрела на него.

— Мне было хорошо, — сказала я. — Первый раз за долгое время мне было просто хорошо, без задачи.

Он кивнул и стал составлять тарелки в мойку.

Я стояла и смотрела ему в спину.

— Станислав.

— Да.

— Вы сказали в апреле «когда мы поженимся».

Он выключил воду.

— Сказал.

— Вы это серьёзно?

Он повернулся, вытирая руки полотенцем.

— Екатерина Андреевна, — сказал он. — Я в шутку не разговариваю.

Я стояла и держалась за спинку стула.

Внутри у меня в эту секунду было сложно. Там было тепло и там было страшно, и страх этот шёл из очень старого места: в двадцать девять я уже слышала, что впереди у меня всё, и покупала под это плитку.

— Мне нужно ещё немного времени, — сказала я.

— Я знаю.

— Вы не спрашиваете сколько.

— Не спрашиваю. — Он повесил полотенце. — Идите спать, у вас завтра банк в девять.

Я пошла по коридору к гостевой.

У двери остановилась.

— Спокойной ночи, Стас, — сказала я.

Я впервые назвала его так.

Он поднял голову от мойки.

— Спокойной ночи, Катя.

— Екатерина Андреевна, к вам человек.

— Записан?

— Нет. — Секретарь помялась в дверях. — Он говорит, вы поймёте. Костров... нет, Костин. Константин.

Я подняла голову от монитора.

— Проводите.

Он вошёл, и кабинет стал маленьким.

Метр девяносто с лишним, плечи в проём, спортивная куртка поверх футболки. Летом он выглядел ещё крупнее. В руках он держал пластиковую папку и не знал, куда её деть.

— Здравствуйте, — сказал Костя.

— Садитесь.

Он сел на стул для посетителей, и стул под ним скрипнул.

Мы посмотрели друг на друга.

Я видела этого человека три раза: на камере в моём бывшем кабинете, на записи, разрушившей мне восемь лет дружбы, и у задней стены бального зала двадцатого февраля.

Он видел меня один раз — со сцены.

— Я вам, наверное, последний человек, — сказал он.

— Наверное.

— Ага. — Он положил папку на колени. — Тогда я быстро.

Он говорил семнадцать минут.

Ребёнок родился двенадцатого апреля. Мальчик, три двести. Тест он сделал в мае, через клинику, официально: отцовство подтвердилось, вероятность девяносто девять и девять.

— Я его признал, — сказал Костя. — По документам всё сделал, я в свидетельстве отец.

— Дальше.

— Дальше плохо.

Он открыл папку и стал выкладывать бумаги мне на стол.

Заявление участковому, февраль. Два вызова скорой, май. Копия обращения в опеку от соседки, июнь. Выписка из медкарты ребёнка: недобор веса, пропущенные приёмы, отказ от патронажа.

— Я плачу, — сказал он. — Я ей сорок тысяч в месяц кладу, я квартиру ей снял на Профсоюзной. Я езжу через день. Она то пускает, то не пускает. Один раз я приехал, а она с ним на площадке в двенадцать ночи сидит, в халате, и говорит, что дома камеры.

— Какие камеры?

— Никакие. — Он смотрел в пол. — Она считает, за ней следят. Она мне сказала: это Катя всё, Катя не остановится.

Я молчала.

— Я в мае думал, что это после родов, — продолжал Костя. — Мать моя говорит: у всех бывает, пройдёт. Не проходит. Она с ним из дома выходит раз в неделю. Она ему имя до сих пор не выучила, она его зовёт «маленький».

— Как вы его назвали?

— Артём.

Я записала.

Он поднял голову.

— Мне надо его забрать, — сказал Костя. — Совсем. Я один воспитаю, у меня мать поможет, она рядом живёт. Я не хочу её топить, я просто хочу ребёнка. Она с ним рано или поздно что-нибудь сделает.

— Вы понимаете, о чём просите?

— Понимаю. Мне сказали, вы лучшая.

— Кто сказал?

— Юрист. Я к нему ходил на консультацию. — Костя усмехнулся невесело. — Он мою историю послушал и говорит: у вас против неё Соловьёва работает, идите к ней, у неё и материалы, и мотив.