Я разглядывала эти пиксели минут двадцать. Открыла её страницу и пролистала вниз. За последние полгода она выкладывала подъезд клиники, чек из аптеки, свои ноги в тапках. Ресторанов у неё не было. Ресторан у неё стоил половину пособия.

Я вернулась к снимку и посмотрела на бокал. Тёмное, с осадком по стенке.

Потом заставила себя выключить телефон и сказала вслух, в пустой номер:

— Она беременная. Она на протоколе. Она пьёт минералку. Она имеет право поужинать.

Ревность у меня внутри всё равно поднялась и встала поперёк. Я узнала её сразу — тяжёлое, мутное, с привкусом металла во рту.

И тут же следом пришёл стыд. Восемь лет эта женщина ходила ко мне со своими бедами, я оплатила ей протокол, она колет себе гормоны и в свободный вечер выбралась посидеть в приличном месте — а я сижу в отеле и считаю, за каким столиком.

Я написала ей: «Красиво сидишь». Она ответила смайликом и через минуту добавила: «С девчонками с работы. Первый выход за месяц».

Работа у Вики — регистратура в поликлинике на Юго-Западной. Я не стала спрашивать, кто из девчонок водит её в зал со свечами.

Доклад в среду я прочитала блестяще. Мне аплодировали, ко мне подходили с визитками. К вечеру я вернулась в триста двенадцатый, сняла туфли и набрала Сергея.

Он взял на пятом гудке.

— Да.

— Привет. Я тебя не отвлекаю?

— Работаю.

— Я прочитала сегодня. Всё прошло хорошо.

— Ага. Молодец.

Я села на подоконник и подтянула колени.

— Серёж, я хотела поговорить.

— Говори.

— Мне кажется, у нас с тобой что-то поехало. — Я подбирала слова, я готовила эту фразу двое суток. — Мы перестали друг другу рассказывать. Ты приходишь и молчишь. Я уехала, и ты за четыре дня написал мне два раза. Я не обвиняю, я просто говорю: мне не хватает доверия. Мне надо знать, что происходит в моём доме, пока меня в нём нет.

Тишина в трубке.

— Ты сейчас о чём? — спросил он.

— О нас.

— Нет, Кать. — Голос у него поднялся. — Ты сейчас о чём конкретно? Ты позвонила с претензией, так давай конкретику. Что происходит в твоём доме?

— Я спрашиваю.

— Ты не спрашиваешь. Ты проверяешь. — Он выдохнул в микрофон. — Господи, вот всегда одно и то же. У тебя всё прекрасно, у тебя работа, у тебя доклад, тебе хлопают — и тебе непременно надо найти проблему. Ты без проблемы жить не умеешь.

— Серёж...

— Нет, подожди. Ты неделю где-то там ходишь и накручиваешь себя. Что ты там себе придумала? Что я тут баб вожу?

Я молчала.

— Ясно, — сказал он. — Придумала.

— Я этого не говорила.

— Тебе и не надо. — Он засмеялся, коротко и сухо. — Кать, у меня Вика тут третий день сидит и разгребает твои же счета. Твои. Ты уехала, оставив квитанции за два месяца и договор с рестораном на предоплату, у меня списание не прошло, я не знаю, где у тебя что лежит. Она приезжает после своих больниц, с уколами в животе, и сидит с моими бумажками до одиннадцати. Вот что происходит в твоём доме.

Я смотрела во двор-колодец.

— Я не знала.

— Ты вообще ничего не знаешь, ты же в Питере. — Он помолчал. — Знаешь, что самое смешное? Я в тебе никогда не сомневался. Ни разу за четыре года. А ты мне звонишь и читаешь лекцию про доверие.

Лицу стало горячо.

— Прости, — сказала я.

— Приезжай в воскресенье и не начинай с порога. Я устал от этих истерик.

— Я не истерю.

— Ты истеришь третий месяц. — Он снова выдохнул. — Всё, у меня звонок по второй линии.

Он отключился.

Я сидела на подоконнике и держала телефон обеими руками.

Я прокрутила разговор трижды и каждый раз выходила виноватой. Он объяснил Вику в моей квартире. Он объяснил своё молчание. Он развернул мою претензию и вернул мне её обратной стороной, и я приняла.

Сходилось всё. Женщина сбежала на неделю, оставив мужчине неоплаченные квитанции, а потом звонит из отеля учить его доверию.

Про ужин я так и не спросила.

Я поймала это уже под утро и села в темноте. У меня в руках лежал факт: Вика в нашем ресторане, столик через один, вечер вторника. У меня в руках лежала фраза: она третий день сидит у меня дома до одиннадцати. Два эти обстоятельства складывались в один вечер, и я не соединила их вслух, потому что он успел назвать меня истеричкой раньше.

Двенадцать лет практики. Я разваливаю чужие позиции за одно заседание.

А тут сидела и подбирала слова для извинения.

Я легла и до утра слушала холодильник.

Оставалось четыре дня. Я решила вернуться раньше, в субботу. Приехать, привезти торт, обнять его в прихожей и закрыть тему.

Я так и сделала.

— Вам с ягодой или классику?

— Классику.

— Тогда вот этот. — Девушка за витриной развернула ко мне поднос. — Двенадцать слоёв, крем на сливках. Надпись сделаем?

Я подумала секунды три.

— «Прости меня».

Она подняла брови и тут же убрала их обратно, отработанным движением.

— Шоколадом или карамелью?

— Шоколадом.

Торт стоил девять тысяч. Я взяла к нему бутылку шампанского в магазине напротив, ту самую марку — мы пили её на помолвке, и Сергей потом три дня повторял, что за такие деньги оно должно танцевать.

Поезд пришёл в Москву в четыре. Я вышла на Ленинградский с чемоданом, коробкой и пакетом, и мне было легко.

За ночь в поезде я всё для себя решила. Я приеду на сутки раньше. Я войду, поставлю торт на стол, скажу: я вела себя ужасно, я устроила тебе неделю допросов из-за собственных придумок. Мы сядем, откроем бутылку, и я расскажу ему про геолокацию, про спа на Речной, про то, до чего доходила у себя в голове. Он посмеётся. Он скажет: дура ты, Кать. Мы поженимся в декабре.

Мне требовалось признаться. Я неделю носила в себе слежку за собственным мужчиной, и эта слежка жгла мне руки сильнее всего остального.

В такси я написала Вике: «Я в Москве, еду домой раньше. Никому не говори, хочу сюрприз».

Сообщение ушло. Галочки встали серыми и остались серыми.

Я убрала телефон и смотрела в окно на мокрый Ленинградский проспект.

Через десять минут достала снова. Галочки серые.

Я объяснила это тем, что у неё сегодня перенос эмбрионов — она говорила про пятницу или субботу, я сбилась. В клинике телефоны сдают. Она лежит там под капельницей, а я тут придумываю.

Водитель включил радио, и до самого поворота на нашу улицу пела женщина про то, что всё вернётся.

Консьерж Валентина Петровна сидела за стойкой с кроссвордом.

— Катенька! Вы же в воскресенье.

— Соскучилась. — Я поставила коробку на стойку и полезла в сумку за ключами. — Валентина Петровна, ключи мои у вас?

— Забрали. — Она перелистнула страницу. — Подружка ваша забрала, во вторник ещё.

— Она их не вернула?

— Так она ими и пользуется. Ходит.

Я замерла с рукой в сумке.

— Часто ходит?

— Да каждый день почти. — Валентина Петровна наконец подняла голову. — А что, нельзя? Вы ж сами разрешили, я записала.

— Можно.

— Ну вот и я говорю. Она и вчера была, и позавчера. Вчера с пакетами пришла, я ещё думаю: помогает девка, пока хозяйки нет.

— Сегодня приходила?

Валентина Петровна пошевелила губами, вспоминая.

— В третьем часу. Да, в третьем.

Я взяла коробку.

— Спасибо.

— Ключи-то у вас есть свои?

— Свои есть.

— Вот и хорошо. — Она вернулась к кроссворду. — Катенька, а торт-то куда такой большой?

— Мириться.

— Правильно. Мириться надо сладким.

Лифт стоял на первом. Я вкатила чемодан, поставила коробку сверху, зажала бутылку под мышкой и нажала восьмой.

Двери закрылись.

Запах я поймала сразу.

Тяжёлый, сладкий, с чем-то цветочным поверху и приторным на дне. Такие духи держатся в кабине минут двадцать после человека. Я стояла посреди этого облака и дышала им, потому что деваться в лифте некуда.

Женщина. Недавно. Ехала вверх.

Духи дорогие. Я разбираюсь: у меня на полке стоят четыре флакона, и три из них подарил Сергей. Дешёвое пахнет спиртом первые две минуты и выветривается за пять. Это держалось и не выветривалось.