Плакала я о другом. Не о нём — тот человек кончился в феврале, у ступеней сцены. Я плакала о женщине, покупавшей плитку три недели и выбиравшей музыку для первого танца, потому что вот она исчезала совсем. Из неё сегодня стирали последний файл.

Мне было её жалко. Она была хорошая, и она правда думала, что впереди у неё всё.

Я поплакала и перестала.

Потом умылась, оделась в его джинсы и свитер и позвонила Разумовскому.

— Игорь Петрович, доброе утро. Я по поводу понедельника.

— Катерина! — Он обрадовался в трубку. — Приезжай, ждём.

— Я не приеду.

Пауза.

— Я остаюсь у Ковалёва, — сказала я. — Спасибо вам за предложение.

— Кать, ты подумай. У меня тебе партнёрство через год.

— Игорь Петрович, я подумала. — Я смотрела за стекло. — Вы мне сказали переждать полгода. Я пережду.

Кириллову я написала тем же утром: благодарю за приглашение, вернуться не готова.

В зеркале в прихожей я себя увидела в двенадцатом часу.

Зеркало там во всю стену, от пола, в чёрной раме. Я шла к консоли за ключом и остановилась.

Из зеркала на меня смотрела женщина.

Чужие джинсы, свитер на два размера больше, босые ноги. Волосы после вчерашней укладки, собранные рукой в узел. Ни грамма косметики. Опухшие веки.

И плечи развёрнуты.

Я стояла и разглядывала её долго, минуты три.

Год назад я, помню, часто смотрелась в зеркало в прихожей на Пресне — перед выходом, проверяя блузку и помаду. Там стояла ухоженная женщина тридцати лет, с кольцом, с планами на декабрь, с уверенностью в завтрашнем дне.

Ей четыре года врал мужчина. У неё восемь лет крала подруга. Она ничего не видела, потому что смотрела на себя и ей нравилось.

Я вспомнила её на кухне с телефоном, придумывающую три объяснения за четыре секунды. Вспомнила, как она сидела на четверти кровати и просила разрешения прикоснуться.

Я смотрела в зеркало и понимала: женщина, стоящая тут сейчас, той девочке пригодилась бы. Та сама бы к ней пришла и попросила помощи.

Мне тридцать один год.

У меня есть квартира на Пресне, возвращённая подписью на соглашении. У меня есть имя, отмытое при ста двадцати свидетелях. У меня есть работа и человек, оставивший мне утром носки с биркой и записку в четыре строки.

И у меня есть то, о чём я не подозревала в ноябре.

Я знаю, что выдерживаю.

Меня выкинули на улицу в ноябре, без денег и документов, в халате. Я спала в общем зале хостела под чужим пледом. При сорока людях меня объявили женщиной, покупающей смерть ребёнка. Я поднялась и всё вернула за сто восемь дней.

Ничего страшнее со мной уже не случится. И даже если случится — я теперь знаю, что делать.

Я подняла руку и заправила прядь за ухо. Женщина в зеркале сделала то же самое.

Я взяла ключ с консоли.

Телефон на кухне зазвонил. Незнакомый номер.

Я вернулась и взяла трубку.

— Екатерина Андреевна? — Женский голос, деловой. — Здравствуйте, это приёмная Ковалёва. Станислав Юрьевич просил передать: совет закончится в четыре, машина за вами придёт в половине пятого. Он сказал, вы поймёте.

— Я поняла.

— Хорошего дня.

Я положила трубку.

Потом взяла записку с острова, сложила её вчетверо и убрала в карман чужих джинсов.

В прихожей я задержалась ещё на секунду.

Женщина в чёрной раме стояла ровно и смотрела на меня спокойно. Я знала о ней всё: где она спала в ноябре, чем она за это заплатила и что она умеет делать с людьми, отнявшими у неё дом.

— Ну пойдём, — сказала я ей.

И вышла.

— Забирайте.

— Что?

— Фармацевтическую группу. — Станислав подвинул ко мне через стол две папки. — Вы её знаете лучше всех, включая меня. Ведите сделку.

Я смотрела на папки.

— Я разбирала документы.

— Вы разбирали чужую работу. Теперь будете делать свою. — Он откинулся. — Структура, цена, гарантии, порядок расчётов. Мне нужен результат к маю.

— У меня нет команды.

— Наберите.

Он сказал это и вернулся к монитору, и я поняла, что разговор окончен.

Кабинет мне дали на третьем этаже, с окном во двор. В первый день я стояла посреди пустой комнаты и слушала, как за стеной работает принтер.

Из подвала до третьего этажа я поднималась четыре месяца.

Учил он меня жёстко.

Первое, чему он меня научил, ломало во мне двенадцать лет привычки.

— Вы читаете договор глазами защитника, — сказал он на второй неделе. Мы сидели у него, между нами лежал проект. — Вы ищете, где нас могут ударить.

— Это моя работа.

— Это половина работы. — Он перевернул страницу. — Юрист смотрит, как не проиграть. Владелец смотрит, как заработать. Вы всю жизнь закрывали дыры, а теперь вам надо научиться видеть, где деньги.

— Покажите.

Он показал. Он разбирал со мной структуру сделки часами, вечерами, после совета директоров: где сидит налог, почему сроки расчётов важнее цены, зачем нужен опцион и как он работает.

Я, оказывается, всю жизнь знала правила игры и ни разу не сидела за столом.

Первый месяц мне было тяжело физически. Я привыкла отвечать за текст, а начала отвечать за деньги, и разница между этими двумя ощущениями измеряется бессонницей.

Один раз я запорола переговоры. Продавец продавил меня по срокам расчётов, я согласилась, а вечером пересчитала и увидела, во что это обходится.

Я пошла к нему сама, до того как он узнал.

Он выслушал, помолчал и сказал:

— Сколько?

— Одиннадцать миллионов.

— Исправимо. — Он потянулся за телефоном. — Завтра поедете и передоговоритесь. Скажете: юрист ошибся, юриста наказали.

— Меня наказали?

— Вы пришли сами, — сказал он. — Наказывают тех, о чьих ошибках узнаёшь от третьих лиц.

Я передоговорилась. Продавец уступил семь миллионов из одиннадцати.

К апрелю я вела фармацевтическую группу целиком: четыре юрлица, восемнадцать лет истории, три банка-кредитора и продавец, торговавшийся за каждый пункт.

В середине апреля он вызвал меня к себе и положил передо мной договор.

— Читайте.

Я прочитала первый абзац и подняла голову.

— Это партнёрское соглашение.

— Да.

— Двенадцать процентов.

— Для начала.

Я держала бумагу и молчала.

— Екатерина Андреевна, вы принесли мне дыру на двести миллионов в первый месяц. Вы ведёте сделку на четыре миллиарда. Я плачу вам сто восемьдесят тысяч и хожу с этим как дурак. — Он подал ручку. — Подписывайте.

Я прочитала договор от корки до корки. Все двадцать две страницы, при нём, за сорок минут.

Он ждал молча.

Я нашла три пункта, требующих правки, и сказала о них. Он усмехнулся, вызвал юриста, и правки внесли при мне.

Потом я подписала.

Он убрал экземпляр в стол и посмотрел на меня.

— Вы читали сорок минут.

— Я читала внимательно.

— Со мной.

— Особенно с вами, — сказала я.

Он засмеялся вслух, второй раз за всё время.

— Правильно, — сказал он. — Никогда не подписывайте у меня ничего не глядя. Даже когда мы поженимся.

Я сделала вид, что не расслышала.

Письмо от Вики пришло в конце апреля.

Не письмо — претензия. Курьером, на адрес холдинга, в конверте с логотипом какой-то юридической конторы.

Я прочитала её у себя в кабинете, стоя.

Претензия была на четырёх страницах и написана плохо. Незаконное получение доступа к системе видеонаблюдения. Нарушение тайны частной жизни, статья сто тридцать семь. Распространение сведений публично, в присутствии ста двадцати лиц. Моральный вред — три миллиона. Требование: публично опровергнуть, изъять копии, выплатить.

Внизу приписка от руки, её почерком, на отдельном листке.

«Кать, я не хотела так. Мне юрист сказал, что по-другому нельзя. Ты забрала у меня всё, я рожаю через две недели и мне негде жить. Просто заплати, и я исчезну. Больше ты обо мне не услышишь».

Я прочитала это дважды.

Внутри у меня стояло очень ровно. Никакого сердцебиения, никакой тошноты — то самое рабочее состояние, вошедшее в меня в феврале и с тех пор не уходившее.