У меня что-то толкнулось в груди.

— Станислав, — сказал он и подал руку.

— Садитесь, подвезу.

Он стоял у машины на Мясницкой, спиной к капоту, и ждал меня.

— Мне некуда.

— Тем более садитесь.

Я села. В салоне пахло кожей и чем-то холодным, и я поймала себя на том, что подтягиваю рукава чужой куртки, пряча запястья.

Он вёл сам, молча, минут десять. Потом заговорил, глядя на дорогу.

— У меня есть работа. Плохая.

— Насколько плохая?

— Двадцать шесть коробок документов. — Он перестроился. — Я захожу в фармацевтическую группу, у них четыре юрлица и восемнадцать лет истории. Мне нужно понимать, где у них дыры: залоги, поручительства, старые займы, кривые уступки. Это разбор бумаги. Сидеть и читать. Никаких переговоров, никаких заседаний, никакого вашего имени в документах.

— Сколько?

— Восемьдесят тысяч в месяц.

Я смотрела в окно.

Восемьдесят. У меня в холдинге выходило четыреста с бонусами, и я торговалась за пятьсот. Я вела сделки, где комиссия юристов шла восьмизначная. Мне предлагали разбирать чужие коробки за восемьдесят тысяч, и предлагал это человек, читавший мою позицию по тверскому арбитражу три дня.

Внутри у меня поднялось и стало горячо. Я сглотнула.

— Это работа для помощника после института, — сказала я.

— Да.

— Вы это понимаете?

— Я это понимаю лучше вас. — Он посмотрел на меня в первый раз за поездку. — Екатерина Андреевна, я предлагаю не то, чего вы стоите. Я предлагаю то, что могу взять, не объясняясь ни перед кем. Вас сейчас не возьмёт ни одна фирма в этом городе, и вы это знаете, вы утром пробовали.

Слушать было тяжело.

Он говорил без жалости, ровно, и от этого дышалось легче.

Я смотрела на его профиль и пыталась понять, где здесь ловушка.

Мужчина подобрал меня у чужого офиса, читал моё резюме с пола и через двадцать минут предлагает работу. Двое суток назад я верила человеку восемь лет и осталась на лавочке. Внутри у меня всё кричало: не бери, не влезай, за это выставят счёт.

А следом шло второе, тише и честнее: мне негде ночевать.

— Согласны?

— Мне нужен аванс, — сказала я. — Мне сегодня негде ночевать.

Он кивнул. Сообщение про пробки вызвало бы у него столько же эмоции.

— Аренда однокомнатной на Автозаводской. Восемь месяцев, оплачено вперёд из аванса, договор на ваше имя. Из зарплаты я буду вычитать половину, пока не закроется. Это долг, Екатерина Андреевна. Не подарок.

— Мне так удобнее.

— Я заметил.

Он подал мне телефон.

— Диктуйте паспортные данные.

— У меня нет паспорта.

Пауза.

— Ясно, — сказал Станислав. — Значит, сначала МФЦ.

Работала я в подвале.

У холдинга Ковалёва три этажа в бизнес-центре на Дубининской, а архив с коробками стоит на минус первом: стеллажи, стол, лампа, кулер в углу. Окон нет. Вентиляция гудит.

Меня оформили в пятницу, а в понедельник я спустилась туда в восемь утра и вышла в одиннадцать вечера.

Двадцать шесть коробок. Я разложила их по юрлицам, потом по годам, потом завела таблицу.

Первую неделю у меня немели пальцы от бумажной пыли, и я мыла руки по восемь раз в день. К концу второй я перестала замечать подвал. Я нашла первую дыру на четвёртый день: договор поручительства две тысячи девятнадцатого года, подписанный человеком, чья доверенность закончилась за одиннадцать дней до подписи.

Я положила справку Станиславу на стол в четверг вечером.

Он прочитал её при мне, стоя.

— Хорошо, — сказал он и вернул листок. — Ещё двадцать пять коробок.

Ни «спасибо», ни «отлично, Екатерина Андреевна». Я вышла от него и в лифте поймала себя на том, что улыбаюсь.

Квартира на Автозаводской была тридцать два метра, с продавленным диваном и чужими шторами. По вечерам я ела гречку с сосиской, стирала блузку в раковине и вешала её на батарею. Я купила себе паспорт, две блузки на распродаже и кроссовки своего размера.

Синий халат висел на крючке в прихожей. Я его не надевала. Я его и не выбрасывала.

По ночам я просыпалась в три и лежала с открытыми глазами. В эти часы ко мне приходило всё сразу: опенспейс, коробка, кактус, лицо Ленки, отвернувшейся к монитору. Я проговаривала им всем ответы, не сказанные вовремя, и от этих ответов становилось хуже.

Утром я вставала, ела гречку и спускалась в подвал.

Работа меня держала. Пока я читала бумагу, во мне работала одна голова, и голова эта была здоровой. Я поняла тогда простую вещь: думать — это единственное место, где меня никто не достанет.

Так прошло девятнадцать дней.

Сергей позвонил в среду, в обед.

Я сидела в подвале над коробкой с уступками, увидела на экране его имя и почувствовала, как под рёбрами всё сжалось в комок.

Я взяла на четвёртом гудке.

— Да.

— Живая, значит. — Голос ленивый, домашний. — А то мне сказали, ты по хостелам.

Я молчала.

— Кать, я по делу. Тебе завтра привезут документы. Отказ от прав на квартиру и соглашение об урегулировании. Подпишешь, отдашь курьеру.

— Взнос вносила я. Платежи идут с моей карты сорок один месяц.

— Ты слушать умеешь? — Он повысил голос. — Я тебе объясняю по-человечески. Ты подписываешь и уходишь тихо. Иначе я подаю на тебя за клевету и за то, что ты сделала с Викой.

— Что я сделала с Викой?

— Ты предлагала ей деньги за аборт. У неё скриншоты. У неё сорок свидетелей, слышавших, как ты требовала «показать доказательства». — Он усмехнулся. — Юрист, ты хоть понимаешь, как это будет выглядеть в суде? Беременная женщина против бесплодной бабы, от зависти лезущей к чужому ребёнку.

Я держала телефон и смотрела в стеллаж.

— Дальше, — сказала я.

— Что «дальше»?

— Договаривай. Ты же не всё сказал.

Он и договорил.

Он говорил про то, что четыре года жил с калькулятором вместо женщины. Что у меня в постели надо было записываться. Что я даже забеременеть не смогла, потому что во мне всё сухое и мёртвое. Что Вика в тридцать три выглядит на двадцать пять, а я в тридцать один — на сорок. Что он терпел меня из жалости, а квартиру мне подарить он не обязан.

Я слушала до конца.

Я не бросила трубку, и вот это меня потом мучило сильнее всего. Я стояла и глотала каждое слово, как полагается по чину.

— Курьер завтра к двенадцати, — закончил он. — Не дури.

— Серёж.

— М?

— Скинь мне это соглашение на почту. Я почитаю.

— Вот. — Он даже подобрел. — Вот это разговор.

Он отключился.

Я положила телефон на стол экраном вниз.

До туалета я дошла на автомате.

Заперлась в кабинке, села на опущенную крышку, зажала рот ладонью — и меня прорвало.

На набережной я держалась. В хостеле держалась. Тут меня выламывало: я хваталась за колени, раскачивалась, и звук всё равно шёл наружу сквозь пальцы.

Я плакала не по квартире. Квартира — это сорок один платёж, это доказуемо, это выигрывается за два заседания.

Я плакала оттого, что он был прав.

Внутри у меня сидела женщина четырнадцати лет с чужой фразой про спайки, и эта женщина всё, что он сказал, приняла к сведению. Сухая. Мёртвая. Калькулятор. Она кивала на каждом слове.

Двадцать минут назад я нашла в коробке восемнадцатый год и вычислила подложную уступку. Я умная. Я хорошая. И один звонок разобрал меня до фундамента, потому что фундамент у меня был гнилой с четырнадцати лет.

Дверь туалета хлопнула.

— Екатерина Андреевна.

Я замерла и перестала дышать.

— Тут женский, — выговорила я.

— Тут этаж мой. — Шаги. — На третьем ремонт, все ходят сюда. Выходите.

— Я работаю.

— Вы плачете в кабинке. Выходите, у меня в руках ваша справка по восемнадцатому году, и у неё есть вопросы.

Я вытерла лицо рукавом, встала и открыла задвижку.

Он стоял у раковин, со стопкой моих бумаг. Посмотрел на меня — распухшее лицо, красный нос, размазанная тушь.