— Сядь со мной, — сказала я.

Стас постоял секунду.

Потом снял пальто, положил его на мокрую доску рядом и сел на него, вплотную ко мне, и мы оказались плечом к плечу.

Мы сидели молча, наверное, минуты три.

Река шла чёрная, на той стороне горели окна, и на набережной было пусто.

— Знаешь, чего мне тогда хотелось больше всего? — спросила я.

— Чего?

— Чтобы кто-нибудь сел рядом, — сказала я. — Люди шли мимо всю ночь. Никто не сел.

Он взял мою руку и держал её в своей.

Я смотрела на воду и слушала, как внутри у меня медленно, по одному, встают на место слова.

— Да, — сказала я.

Он повернул голову. Пальто под нами намокало, от реки тянуло сыростью, и на той стороне гасли окна одно за другим.

— Повтори, — попросил Стас, не выпуская моей руки.

— Да. Я согласна.

Он посмотрел на меня секунды три и ничего не ответил.

Потом снял с себя шарф и намотал мне на шею, потому что я уже начинала стучать зубами.

— Тогда пойдём, — сказал он, поднимая с лавочки мокрое пальто. — Ты синяя.

Мы шли к машине, и на середине пути я остановилась.

— Стас.

— М?

— Я не хочу ждать, — сказала я, глядя на воду. — Я хочу быстро.

— Насколько быстро?

— Через месяц.

Он засмеялся и полез в карман за ключами.

— Двадцать шестое апреля, — сказал он, отпирая машину. — Суббота.

--

Месяц — это мало.

Мне это объяснили одиннадцать человек за первые три дня.

— Екатерина Андреевна, вы понимаете, что площадки бронируют за год? — Распорядительница держала планшет обеими руками и смотрела на меня с искренней болью. — Всё, что можно, разобрано до октября.

— Значит, берём то, чего нельзя.

— Я вам могу предложить конец сентября.

— Двадцать шестое апреля, — сказала я, снимая пальто и вешая его на спинку стула. — Дальше идём по списку сверху вниз, пока кто-нибудь не согласится.

Согласились на четвёртом звонке. Особняк на Ордынке, у них слетела чужая свадьба.

— Вам повезло, — сказала администратор по телефону, шурша страницами журнала. — У них жених передумал за две недели.

— Печальная история.

— Обыкновенная, — вздохнула она. — У нас такое два раза в год.

Дальше пошло колесом.

Я вела в те недели две сделки одновременно и параллельно выбирала цветы, шрифт на приглашениях и меню на двести человек. Спала я по пять часов. Ела на бегу.

И мне было хорошо.

Вот что странно. Год назад точно такая же нагрузка меня убивала, а тут держала.

Я поняла, в чём разница, где-то на второй неделе. Раньше я разбирала завалы. Теперь я строила.

Приглашения я разослала на плотном картоне, курьером, с вручением в руки — тем же тиснёным конвертом, что и в прошлом феврале.

Двести человек. Кириллов, Разумовский с женой, Гордеев, ребята из моей команды, партнёры по фонду, Ленка из договорного.

Всех, кто сидел в бальном зале.

— Ты понимаешь, как это прочтут? — спросил Стас, разглядывая макет приглашения на просвет.

— Понимаю.

— Скажи вслух.

— Год и два месяца назад они смотрели, как меня выводят из зала под смех, — сказала я, забирая у него макет. — Теперь они приедут ко мне на свадьбу. Я хочу, чтобы это случилось быстро и при них.

— Вызывающе.

— Да, — согласилась я. — Мне нравится.

--

Салон был тот же. Петровка, второй этаж, стойки с чехлами.

Стилист меня узнала сразу.

— Екатерина Андреевна! — Она вышла ко мне из-за стойки, вытирая руки о фартук. — А я вас по телевизору видела, с премией.

— Здравствуйте.

— Я тогда вам красное отговаривала, помните? — Она засмеялась, качая головой. — Я после того февраля неделю ходила и всем рассказывала, какая я дура.

— Вы были правы по-своему.

— Я была не права. — Она подняла палец. — Так. Что ищем?

— То же самое, — сказала я, снимая жакет. — Только белое.

Она поняла мгновенно.

Мы работали три часа. Она вытаскивала чехлы, я мерила, мы отбрасывали.

То платье я помнила до последнего шва. Плотный шёлк, глухой верх, длинный рукав, вырез только на спине, до поясницы. Оно закрывало меня целиком и при этом не оставляло сомнений, что под ним живая женщина.

Мне нужно было ровно оно, в белом.

Пятое по счёту подошло.

Я вышла из примерочной и встала перед большим зеркалом.

Стилист замолчала.

— Ну вот, — сказала она наконец, отступая на шаг. — Вот теперь всё сходится.

Из зеркала на меня смотрела женщина в белом. Тот же силуэт, та же посадка головы, те же развёрнутые плечи.

Год назад в этом же зеркале и в этой же линии стояла женщина в красном, идущая мстить.

— Берём, — сказала я.

И в этот момент внизу, у входа в салон, начали кричать.

--

Голос я узнала через стекло.

Я стояла в белом платье на подиуме и слышала, как внизу, на первом этаже, женский голос повторяет одно и то же.

— Мне нужна Соловьёва! Она здесь, я знаю! Позовите её!

Стилист метнулась к лестнице.

— Не надо, — сказала я, придерживая подол. — Я сама.

Я спустилась в чём была.

Вика стояла у стеклянных дверей.

Её держал за плечо охранник — мальчик лет двадцати пяти, растерянный, он держал её мягко, явно боясь надавить.

Я увидела её и остановилась на нижней ступени.

За полгода после суда она изменилась ещё. Куртка не по сезону, кроссовки, волосы отросли и висели прядями. Лицо распухло с одной стороны, и она стояла, опустив плечи, засунув кисти в рукава.

Ей тридцать четыре года.

— Кать, — сказала она.

Салон замер. Продавцы, две клиентки, стилист на лестнице.

— Как ты меня нашла?

— В интернете написали, где ты платье выбираешь. — Она облизнула губы. — Там про свадьбу пишут везде.

Я стояла и молчала.

— Ты красивая, — сказала Вика, глядя на платье. — Правда.

— Что тебе нужно?

Она сделала шаг, охранник придержал её, и она остановилась.

— Прости меня, — сказала она.

--

Она заговорила быстро, глотая слова.

Что она всё поняла. Что она за эти месяцы всё передумала. Что ей плохо, ей очень плохо, она живёт в комнате на Щёлковской, работает на кассе в круглосуточном, и что она не спит, потому что ей снится, как Артём кричит за стеной.

Что она виновата и что она это признаёт.

Что ей нужно, чтобы я её простила.

— Мне без этого не жить, — сказала Вика, вытирая нос рукавом куртки. — Кать, я честно. Я тебя во сне вижу. Ты мне скажи одно слово, и всё, я уйду, я больше никогда.

Я слушала её и держала в себе очень много всего сразу.

Я смотрела на женщину, восемь лет пившую чай на моей кухне.

Я смотрела на женщину, сидевшую в моём халате на моей кровати с рукой на животе.

— Вик, — сказала я. — Ты сейчас пришла не за прощением.

— За прощением!

— Ты пришла за облегчением. — Я говорила спокойно, я слышала свой голос со стороны. — Тебе тяжело, и ты хочешь, чтобы я сняла с тебя эту тяжесть. Одним словом, бесплатно, за две минуты.

Она открыла рот.

— Я не буду, — сказала я.

— Ты злая.

— Возможно.

— Ты злая! — Голос у неё сорвался, и она рванулась вперёд, охранник поймал её за локоть. — Ты всё забрала! Ты в белом стоишь, а я на кассе стою! У тебя мужик, деньги, а у меня ребёнка нет! Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделала?!

Продавщица за стойкой сняла трубку.

— Кать! — Вика уже кричала. — Ты мне жизнь сломала! Ты чудовище!

Я стояла на нижней ступени в белом платье и смотрела на неё.

Внутри у меня было тихо.

Восемь лет назад она рыдала у меня в коридоре с претензией от банка. Сегодня она кричала мне через салон, что я чудовище.

Между этими двумя днями поместилась вся её жизнь и половина моей.

— Вик, — сказала я. — Костя платит тебе содержание, потому что я поставила это условием. Ты об этом знаешь?

Она осеклась.

— Он сказал, — выговорила она.