Всё.

Я не ответила ему ни словом и не повернула головы. В тот день я окончательно поняла одну вещь: последнее слово не всегда состоит из слов.

Двери закрылись во второй раз, теперь насовсем.

Я потом много раз возвращалась к этой минуте и проверяла себя.

Мне хотелось посмотреть. Очень. У меня внутри дёргалось: обернись, увидь его лицо, забери себе эту картинку.

Я не обернулась ровно потому, что хотелось.

Я год назад стояла посреди опенспейса и искала глазами хоть одно лицо, и все опускали головы. Я знаю, из чего состоит эта секунда. Отдавать её ему я не собиралась.

--

Через десять минут я сидела у себя в кабинете и набирала Нину Павловну.

Стас стоял у окна и молчал.

Она подняла на четвёртом гудке.

— Катенька?

— Нина Павловна, слушайте меня внимательно, — сказала я. — Сергей был у меня в офисе двадцать минут назад. Его вывела охрана. Сейчас он на улице, на Дубининской.

— Господи...

— Он сказал, что покончит с собой сегодня.

В трубке стало тихо.

— Он трезвый, — сказала я. — И он в очень плохом состоянии, я его таким не видела ни разу за четыре года. Я не знаю, всерьёз это или нет, и вы не знаете.

— Катенька, а что мне...

— Записывайте. — Я взяла ручку. — Есть телефон психиатрической неотложной помощи, вы можете вызвать врача на дом. Есть кризисная линия, там подскажут, как с ним разговаривать. Я вам сейчас пришлю оба номера сообщением.

Она заплакала в трубку.

— Он же меня не послушает.

— Может, и не послушает. — Я держала голос ровным. — Нина Павловна, я вам звоню один раз. Больше я в его жизни ничего сделать не могу и не буду.

— Ты бы с ним...

— Нет.

Пауза.

— Спасибо, — сказала она наконец.

Я положила трубку и отправила ей номера.

Потом откинулась в кресле и просидела так минуту.

— Правильно сделала, — сказал Стас от окна.

— Я знаю, что правильно. — Я потёрла глаза. — Мне от этого не легче.

Он подошёл и сел на край моего стола.

— Кать, — сказал он, глядя на меня сверху. — Ты за него не отвечаешь. Ни завтра, ни через год.

— Понимаю.

— Скажи вслух.

— Я за него не отвечаю, — сказала я и услышала, что говорю это твёрдо.

--

Домой мы уехали в четыре.

Я не подписала договор с банком. Я оставила его на столе и позвонила Юле Мещеряковой: закрой в понедельник, вот три вещи, проверь реквизиты.

В машине я молчала минут двадцать.

— Ты в порядке? — спросил Стас, не отрывая глаз от дороги.

— Я думаю про завтра.

— Боишься, что он придёт?

— Нет, — сказала я, повернувшись к окну. — Я думаю, что он у меня был последним, кто мог что-то испортить. И он сегодня попробовал.

— И?

— И не смог.

Мы стояли в пробке на Третьем кольце, и я смотрела на реку слева.

Полтора года назад я на этой набережной сидела на лавочке и считала, что моя жизнь кончилась. Сегодня туда же приходил человек, разрушивший её, и просил вернуться.

Я поймала себя на том, что мне его жаль.

Не так, как жалеют близких. Мне было жаль его как всякого сломанного человека, — ровно и издалека, без желания подойти.

Этого хватало.

Дома мама встретила нас в фартуке и с полотенцем через плечо.

— Ну наконец-то, — сказала она, вытирая руки. — Катюш, я салфетки перегладила, а куда их девать — не знаю.

— Мам, там всё в ресторане делают.

— Я знаю. — Она сложила полотенце и повесила его на плечо. — Ты чего бледная?

— Устала.

— Кать. — Она прищурилась. — Случилось чего?

Я подумала секунду.

За всю жизнь я не рассказала этой женщине ни одной по-настоящему плохой вещи. Ни про больницу на Каширке, ни про ноябрь, ни про хостел на Бауманской. Я всегда звонила ей и говорила, что у меня всё хорошо.

— Случилось, — сказала я. — Я тебе завтра расскажу. Целиком, с самого начала.

Мама смотрела на меня.

— Ну хорошо, — сказала она наконец. — Завтра так завтра.

Она подошла и молча положила ладонь мне на щёку.

— Ложись, — сказала мама. — Завтра рано вставать.

Я легла в девять вечера и уснула сразу.

Мне ничего не снилось.

Нина Павловна написала мне в половине двенадцатого ночи. Я прочитала это утром.

«Врача вызвала. Он дома. Спит. Спасибо тебе, Катенька».

Я не ответила.

— Не вертись.

— Я не верчусь.

— Ты вертишься, у меня шпилька выпадет. — Мама держала во рту три невидимки и говорила сквозь них. — Стой ровно.

Она сама делала мне причёску.

Приехала стилист, разложила инструменты, и мама постояла у неё за спиной пять минут, а потом сказала: «Девушка, я сама, вы уж простите». Стилист посмотрела на меня, я кивнула.

Мама сорок лет проработала кассиром и всю жизнь делала мне косы перед школой.

— Готово, — сказала она наконец, отступая на шаг и вытирая ладони о халат. — Ну поворачивайся.

Я повернулась к зеркалу.

— Мам.

— Что?

— Красиво.

Она махнула рукой и вышла из комнаты. Через минуту я услышала, как она сморкается в коридоре.

Двадцать шестое апреля вышло ясным.

Особняк на Ордынке, двести человек, зал с высокими окнами и белым светом с улицы.

Я шла к нему через зал, и в этом зале сидели все.

Кириллов, извинявшийся передо мной публично. Разумовский, посоветовавший переждать полгода. Ленка из договорного, отвернувшаяся к монитору. Гордеев, предлагавший мне сорок миллионов наличными. Юля, Антон, Марат, Рита и Дима — моя команда. Валентина Петровна, консьержка, в новом костюме, с сумочкой на коленях.

Я позвала её отдельным приглашением. Она налила мне чаю в тот ноябрьский вечер, когда меня не пустили в мою квартиру.

Стас стоял у окна.

Он не улыбался. Он смотрел, как я иду, и лицо у него было очень серьёзное, и я на середине зала поняла, что у него дрожат руки.

Речей мы не заказывали. Регистратор произнесла положенное, мы ответили.

Кольца я выбирала одна, за неделю. Простые, гладкие, без камня.

— Согласны ли вы... — начала регистратор.

— Да, — сказал Стас, не дав ей договорить.

Зал засмеялся.

— Дайте женщине доспросить, — сказала я, забирая кольцо с подушечки.

Мы надели их друг другу, и он наклонился и поцеловал меня, и держал мою голову обеими руками.

Двести человек встали.

Мама плакала в первом ряду и махала на себя ладонью.

Ужин шёл до двух ночи.

Гордеев напился и рассказывал моей матери, как я его додавила по срокам расчётов. Мама слушала и кивала, ничего не понимая, и говорила: «Она у меня такая, она с детства упрямая».

Разумовский поднял тост и сказал одну вещь. После неё я простила его окончательно.

— Я эту женщину не взял на работу, — сказал он, стоя с бокалом и держась второй рукой за спинку стула. — Полтора года назад. Она пришла ко мне в чужой куртке, а я ей объяснил, что она сгорела, и посоветовал переждать. Я потом полгода это вспоминал. Катерина, я старый дурак, и я пью за то, что ты меня не послушала.

Танцевали мы под живой оркестр.

В половине второго я сняла туфли и танцевала босиком, и это было уже второй раз в моей жизни.

Через два месяца после свадьбы я записалась к врачу.

Никто меня не заставлял. Стас за всё это время не сказал ни слова, ни разу.

Я ехала в клинику и всю дорогу составляла в голове, как буду с этим жить. Двенадцать лет практики научили меня готовиться к худшему заранее — тогда решение суда не сбивает с ног.

Врач была женщина лет пятидесяти, спокойная, с тёплыми руками.

Обследование заняло две недели: анализы, УЗИ, гистеросальпингография.

Результаты она объясняла мне двадцать минут, по бумажке, водя ручкой по строчкам.

— Спайки есть, — сказала она, откладывая ручку. — Небольшие, в малом тазу, после того перитонита. Трубы проходимы обе. Овариальный резерв для тридцати трёх лет хороший. Гормоны в норме.

Я сидела и держала сумку на коленях.