Он пошёл к тренажёрам.

— Разминка окончена. Планка, три подхода по минуте.

Я легла на коврик.

И вот здесь, лёжа лицом в пол, дрожа на второй минуте, я поймала себя на мысли, от неё стало тепло и страшно одновременно.

За три месяца этот человек ни разу меня не пожалел.

И ни разу не бросил.

Дрожь дошла до плеч, руки поехали, и я легла лицом на коврик.

— Вставайте, — сказал он сверху. — Ещё два подхода.

Я встала.

— Красное вам не пойдёт.

— Почему?

— С вашей историей. — Стилист поправила на манекене чехол. — Все всё знают. Красное прочтут как вызов. Возьмите синее, оно спокойное.

Я стояла посреди салона на Петровке в чужом халате для примерок и смотрела на стойку.

Спокойное. Мне предлагали прийти на собственный вечер в спокойном.

— Красное, — сказала я. — В пол.

Платье нашлось с третьей примерки. Плотный шёлк, глухой верх, длинный рукав, вырез только на спине, до поясницы. Никакого декольте, никакого разреза до бедра. Оно закрывало меня целиком и при этом не оставляло сомнений, что под ним живая женщина.

Я вышла из примерочной и встала перед большим зеркалом.

Из зеркала на меня смотрела высокая женщина с прямой спиной и развёрнутыми плечами. Семь недель по четыре тренировки. Руки, ключицы, посадка головы.

Я разглядывала её и не находила ту, с набережной.

И тут меня повело. Я стояла в трёхстах тысячах шёлка, а внутри у меня сидела баба в чужой куртке и джинсах на шнурке, и эта баба говорила: тебя раскусят на первой минуте.

— Берёте? — спросила стилист.

— Беру.

Он заехал за мной в половине шестого.

Я спустилась во двор на Автозаводской, в красном платье и чёрном пальто, и мимо меня прошла соседка с пакетом из «Пятёрочки» и обернулась.

Станислав вышел из машины и открыл мне дверь. Осмотрел меня целиком, один раз, сверху вниз.

— Хорошо, — сказал он.

— И всё?

— А что вы хотите услышать?

— Что-нибудь женское.

— Женское вам сегодня скажут сто двадцать человек. — Он захлопнул дверь и обошёл машину. — От меня вам нужно другое.

Мы ехали молча минут пять.

— Боитесь? — спросил он.

— Да.

— Правильно. — Он смотрел на дорогу. — Держите три вещи. Первое: вы хозяйка, вы никому не гость. Второе: вы никому ничего не объясняете. Третье.

— Что третье?

— Я весь вечер в трёх метрах от вас. — Он перестроился в правый ряд. — Не оборачивайтесь искать меня глазами. Я там.

Особняк на Спиридоновке светился всеми окнами. Гардероб, лестница, распорядитель у дверей. Я отдала пальто, и распорядитель повёл нас к залу.

Станислав подставил локоть.

Я взяла его под руку и почувствовала, до чего у меня холодные пальцы.

— Тридцать секунд, — сказал он тихо. — Шаг обычный. Голову не опускать.

Перед самыми дверями у меня отнялись ноги.

Я стояла в двух шагах от створок, слышала гул за ними и понимала, что войти не смогу. Там сидели люди, при них меня выводил охранник. Мне тридцать один год, и я собиралась выйти к ним в красном и сделать вид, что ничего не было.

Станислав почувствовал через локоть. Он не повернул головы.

— Екатерина Андреевна.

— Да.

— Вы уже выиграли. — Он говорил ровно, глядя на двери. — Всё, что нужно, лежит у вас в компьютере. Осталось только дойти.

Двери открылись.

Гул стоял в зале ровный, и он оборвался.

Не сразу. Он гас волнами, от дверей вглубь: сначала замолчали ближние, потом средние, потом дальние. Сто двадцать человек развернулись к дверям.

Я шла.

Шаг обычный, голова прямо, рука на его локте. Двадцать метров до середины зала.

Я видела лица. Разумовский с бокалом у колонны — он поставил бокал. Ленка из договорного в чёрном, с мужем, вцепилась ему в рукав. Собственник холдинга Кириллов, двое из совета директоров, партнёры с рынка, девушка с диктофоном из отраслевого издания. Люди, ходившие мимо меня в опенспейсе три месяца назад с опущенными головами.

Половина этих людей была уверена, что я предлагала беременной женщине деньги за смерть ребёнка.

Я дошла до середины, остановилась и взяла бокал с подноса.

— Добрый вечер, — сказала я.

Голос вышел ровным, я его услышала со стороны и удивилась.

— Спасибо, что приехали. Я знаю, что многие сомневались, ехать ли. Тем ценнее.

Кто-то засмеялся, коротко и с облегчением. Гул вернулся.

Ко мне пошли.

Первым подошёл Кириллов, собственник, и поцеловал мне руку. Потом Разумовский — он взял мою ладонь обеими своими и держал секунды три.

— Катерина. Ты меня прости, старого дурака.

— Игорь Петрович, всё в порядке.

— Не в порядке. — Он смотрел мне в лицо. — Я тебе позвоню на неделе.

Ленка подошла с бокалом и потухшими глазами.

— Кать, я... я тогда... я не знала, что делать.

— Ленка, всё нормально.

— Правда?

— Правда.

Я говорила это и чувствовала внутри одну вещь, о ней потом думала долго.

Никто из них не спросил, было ли обвинение правдой.

Они видели красное платье, особняк на Спиридоновке и мужчину рядом со мной — и вопрос отпал сам собой. Ровно так же три месяца назад отпал вопрос, вру ли Вика: тогда я стояла в кабинете в костюме, а она кричала с ладонью на животе.

Люди не разбираются. Люди смотрят, кто сегодня наверху.

Это открытие обошлось мне в три с половиной миллиона, и я считаю, что не переплатила.

Они приехали в семь.

Вика вошла первой.

Живот у неё был огромный, тридцать вторая неделя, и она несла его перед собой, придерживая ладонью снизу. Белое платье, распущенные волосы, туфли на низком ходу. Сергей шёл сзади, в костюме, с застёгнутым верхним пиджаком и красным лицом.

Я увидела его впервые с ноября.

Он постарел. Он раздался в лице, воротник врезался в шею, и держался он у неё за плечом с видом человека, приведённого сюда за руку. Четыре года я засыпала рядом с ним. Я знала, как он дышит во сне и как трёт переносицу, когда врёт.

Я ждала, что меня качнёт. Я готовилась к этому больше, чем ко всему остальному.

Меня не качнуло. Я посмотрела на него и увидела мужчину средних лет с одышкой.

Зал притих второй раз за вечер.

Я смотрела на этот живот и держала бокал двумя пальцами за ножку.

Внутри у меня всё-таки дёрнулось. Я семь недель готовилась к её лицу, к её голосу, к любой её фразе — и не подготовилась к животу. Там сидел ребёнок. Живой, чужой, ни в чём не виноватый, и через восемь недель он родится в семью, где мать врёт двум мужчинам подряд, а отца ему назначат по расчёту.

Я поймала себя на жалости и убрала её. Жалеть я буду двадцать первого февраля.

Вика остановилась на пороге, огляделась — люстры, официанты, сто двадцать человек — и пошла ко мне через весь зал.

Она подошла и обняла меня. Прижалась щекой, поверх живота, и я почувствовала запах тех самых духов.

— Кать. — Громко, на публику, со слезой. — Кать, ты не представляешь, что это для нас значит.

— Представляю.

Она отстранилась и удержала мои руки в своих.

— Платье какое. — Она осмотрела меня. — Дорогое?

— Дорогое.

— Господи, ну слава богу. — Вика повысила голос, и он полетел по залу. — А то я извелась вся, честное слово. Мне же говорили, что ты по хостелам живёшь. Мне люди рассказывали: сидит в общем зале, спит на диване под чужим пледом, ужас. Я ночами не спала.

Рядом с нами стояли человек десять. Разговоры вокруг стихали кругами.

— Я звонить хотела, — продолжала Вика, гладя меня по руке. — Хотела денег предложить, правда. Серёж, я же говорила, что надо ей помочь?

Сергей молчал.

— А тебе, оказывается, помогают. — Вика улыбнулась и повела глазами в сторону Станислава. — И хорошо помогают.

Вот тут в зале стало совсем тихо.

Я почувствовала, как у меня поднимается изнутри жар от груди к лицу, — та самая волна, к ней меня семь недель готовили в зале с зеркалами.