За три месяца я похудела на семь килограммов. Я ела гречку, я курила, я спала по четыре часа.

Тело своё я к тому моменту ненавидела спокойно, по-деловому. Оно меня подвело — так я думала с четырнадцати лет. Оно оказалось здоровым, но злость к нему никуда не делась, потому что злость привычнее правды.

Станислав стоял у зеркал в футболке и спортивных штанах. Без пиджака он выглядел иначе: плечи, руки, шея. Я отвела глаза и разозлилась на себя за то, что отвела.

— Встаньте сюда.

Я встала.

— Прямо. Смотрите на себя.

— Я не хочу на себя смотреть.

— Знаю. — Он подошёл сзади. — Можно?

— Что?

— Я вас трону. Плечи и спина. Скажете «нет» — не трону.

Я секунду соображала, зачем он спросил.

За четыре года со мной никто такого не делал. Сергей трогал меня, когда ему хотелось, и убирал мою руку, когда не хотелось.

— Можно, — сказала я.

Ладони легли мне на лопатки. Тёплые, сухие, тяжёлые.

— Вы держите плечи вперёд, — сказал он. — Всё время. Разверните.

Он развёл мне лопатки, надавив большими пальцами вдоль позвоночника. Потом переложил руку на живот, плашмя, ниже рёбер.

— Дышите сюда. Не в грудь.

Я вдохнула.

— Ещё раз.

Меня начало трясти на третьем вдохе.

Не от него. От того, что чужая ладонь лежала у меня на животе, и в этой ладони не было ни требования, ни оценки, ничего, кроме дела.

Я стояла и старалась дышать ровно, а у меня всё внутри поехало вверх, к горлу.

Он это почувствовал. Убрал руки и отступил на шаг.

— Пять минут, — сказал он и отошёл к кулеру.

Я стояла у зеркала одна и держалась.

Потом он вернулся с водой, подал мне стакан и заговорил про хват на канате, будничным голосом, ни слова о случившемся. Я была ему за это благодарна отдельно и молча.

Мы занимались четыре раза в неделю, в семь утра.

Он гонял меня жёстко. Планка, приседания, канат, гребной тренажёр. Первые две недели меня тошнило, на третьей я перестала задыхаться на лестнице в подвал.

Он поправлял мне спину и разворачивал плечи, брал за подбородок двумя пальцами и поднимал голову, ставил ладонь между лопаток и говорил: сюда. Он трогал меня по десять раз за тренировку, и каждое прикосновение было тренерским, служебным, без секунды лишнего.

И вот из-за этого я к пятой неделе начала ждать утра.

Я поняла это на автобусной остановке в темноте, в шесть двадцать, когда обнаружила, что улыбаюсь.

Я тут же себя одёрнула.

Мне тридцать один. Я лежала на лавочке в халате. Три месяца назад мужчина, обещавший мне жизнь, объяснял мне по телефону, что во мне всё сухое и мёртвое. Влюбляться в человека, дающего мне работу и крышу, — это самое жалкое, что я могу сейчас сделать.

Я запретила себе. Строго, приказом.

Помогло плохо.

Хуже всего было по вечерам. Днём меня держала работа, а вечером я оставалась одна в тридцати двух метрах с чужими шторами, и голова шла куда попало.

Я ловила себя на том, что помню его руки. Помню, как он спросил разрешения. Помню, что за три месяца он ни разу не назвал меня Катей — только по имени-отчеству, и в этом было больше уважения, чем во всех четырёх годах с человеком, называвшим меня Котёнком.

Потом я вспоминала себя на набережной и обрывала это.

Женщина, только что вылезшая из-под обломков, влюбляется в первого, кто протянул руку. Это не чувство. Это благодарность, надевшая чужое платье.

Я повторяла себе это, наверное, недели три.

И всё равно приходила в зал за десять минут до срока.

Отдельно шла вторая часть, психологическая, и она была тяжелее физической.

Он ставил меня посреди зала и говорил: идите на меня. Я шла.

— Стоп. Вы извиняетесь.

— Я молчу.

— Вы молчите и извиняетесь. — Он обходил меня кругом. — У вас голова вперёд, шаг короткий, руки прижаты. Вы идёте через комнату так, чтобы занять поменьше места. Ещё раз.

Я шла ещё раз. И ещё. И ещё двадцать раз.

Он вставал напротив и говорил мне вслух то, что скажут двадцатого февраля. Он говорил: и вам не стыдно приходить. Он говорил: а правда, что вы предлагали ей деньги? Он говорил: Катя, ну вы же понимаете, дыма без огня не бывает.

Первые разы у меня краснело лицо и садился голос.

К шестой неделе я научилась держать паузу три секунды и отвечать одной фразой, без объяснений.

— Хорошо, — сказал он однажды. — Вот теперь хорошо.

Сергей написал мне в среду, в одиннадцать вечера.

Я сидела на полу в квартире на Автозаводской, среди распечаток, и раскладывала хронологию по датам. Телефон дзынькнул.

«Приглашение получил. Мило».

Я смотрела на экран.

«Кать, я тебе последний раз по-хорошему. Бумаги подпиши до вечера. Иначе я на твоём празднике встану и расскажу всем, как ты в ноябре подкараулила Вику на лестнице у офиса и толкнула её. У неё была угроза выкидыша, есть справка из больницы. Свидетели найдутся, ты же знаешь, у меня найдутся».

Через минуту второе:

«Подумай, кем ты выйдешь из этого зала».

Я сидела на полу и держала телефон обеими руками.

И меня накрыло. Быстро, целиком, до самого ноября.

Я знала, что справки нет. Я знала, что в ноябре я разбирала коробки в подвале и мой пропуск это подтверждает поминутно. Я знала, что это блеф.

Голова знала. Внутри у меня в это время рушилось.

Потому что я увидела зал. Сто двадцать человек, свет, мой микрофон — и Сергей встаёт с бокалом и говорит: а расскажите нам про лестницу. И зал поворачивается ко мне. И всё повторяется: опенспейс, беременная женщина, сорок опущенных голов.

Я боялась не суда. Суд я выиграю.

Я боялась второй раз оказаться женщиной под взглядами и молчать.

Я просидела на полу минут двадцать.

Потом сделала то, чего стыжусь до сих пор: открыла черновик ответа и начала писать ему объяснение. Я в ноябре была на работе. У меня есть отметки пропуска. Я к вашей лестнице не подходила.

Три абзаца оправданий. Я перечитала их и удалила, слово за словом, и рука у меня дрожала.

Оправдывается виноватый.

Я собрала распечатки, легла и до трёх часов лежала с открытыми глазами.

Утром я пришла в зал раньше него.

Отработала разминку, села на скамью и достала телефон — перечитать. Я перечитывала это сообщение раз десятый, и каждый раз оно действовало.

Станислав вошёл, поставил бутылку с водой на пол и остановился у меня за спиной.

Я не услышала. Он прочитал через плечо.

— Дайте, — сказал он.

Я подняла голову.

— Не надо.

— Екатерина Андреевна. Дайте телефон.

Я отдала.

Он сел рядом на скамью, локти на колени, и читал молча секунд сорок. Прокрутил вверх, прочитал предыдущие. Лицо у него не изменилось ни разу.

— Справки нет, — сказал он.

— Нет.

— Свидетелей нет.

— Нет.

— Он это пишет с телефона, текстом, со своего номера. — Станислав хмыкнул. — Ваш бывший — идиот, Екатерина Андреевна. Он третий месяц выдаёт вам доказательства в письменном виде.

— Мне от этого не легче.

— Это ненадолго.

Он начал печатать.

Я потянулась было к телефону и остановилась. Он повернул экран ко мне.

«Сергей. Это Станислав Ковалёв. Я спутник Екатерины Андреевны и оплачиваю вечер двадцатого февраля.

Никаких бумаг заранее подписываться не будет. Приезжайте на вечер — все документы будут на месте, юристы тоже, подпишем всё в один вечер и разойдёмся.

Или вы боитесь приехать?»

— Он не ответит, — сказала я.

Он отправил.

Ответ пришёл через одиннадцать минут.

«Приедем. И бумаги привезите нормальные, а не то, что ваша юристка насочиняет».

Станислав вернул мне телефон.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь он приедет сам, приедет злой и приедет с уверенностью, что едет побеждать.

Я смотрела на переписку.

— Он мог отказаться.

— Не мог. — Станислав встал и подобрал бутылку. — Мужчина такого типа не отвечает «я боюсь» другому мужчине. Это единственная кнопка, работающая на нём безотказно, и он мне сам её показал.