Мне полагалось что-то ответить. Внутри у меня в этот момент было очень много всего, и ни одно слово из этого не собиралось.

Я думала о том, что четыре месяца назад мне сказали: ты пустая, сухая, мёртвая. Я думала, что мужчина напротив говорит это всё вслух в час ночи, а я сижу и проверяю его на подвох, потому что разучилась принимать хорошее без счёта.

И ещё я думала о простом. Мне тридцать один, у меня за спиной четыре года с человеком, объяснявшим мне мою неполноценность по телефону. Я боялась не его. Я боялась себя — той женщины, готовой снова поверить кому-то на слово.

— Я не готова, — сказала я наконец.

— Знаю.

— Мне нужно время.

— У меня оно есть. — Он взял приборы. — Ешьте рыбу, остынет.

Мы просидели до половины второго.

Разговор пошёл дальше сам, и мы говорили про всё подряд: про его мать в Медведково, про мою мать в Волгограде, про его первую машину, про то, как я в двадцать три ночевала в офисе на стульях перед первым процессом.

Я смеялась. Три раза, по-настоящему, с запрокинутой головой.

Я поймала себя на этом и не стала себя одёргивать.

В час ночи метрдотель заглянул спросить, отпускать ли музыкантов. За стеной их сидело трое: скрипка, виолончель, рояль.

— Пусть играют, — сказал Станислав. И посмотрел на меня: — Позволите?

— Что?

Он поднялся и отвёл портьеру.

Основной зал стоял пустой. Столы под белым, стулья на них ножками вверх, свет приглушён до половины. У дальней стены три музыканта в чёрном.

Я вышла в этот зал в красном платье и остановилась.

— У меня стопы, — сказала я. — Я не смогу.

— Так снимите.

Я посмотрела на него.

Потом села на подоконник, расстегнула и стянула туфли, одну за другой, и поставила их рядом. Паркет под ногами оказался тёплым.

Заиграли что-то медленное, старое.

Он подошёл, взял мою правую руку в свою и положил ладонь мне на спину, на открытое место между лопаток. Ладонь была сухая и очень тёплая, и я вспомнила зал с зеркалами и его пальцы вдоль позвоночника.

Мы двинулись.

Я стояла босиком на паркете, в трёхстах тысячах шёлка, в пустом ресторане, и танцевала с человеком, читавшим мои справки стоя.

Первую минуту меня всё-таки трясло.

Потом отпустило.

Я положила лоб ему в плечо и закрыла глаза, и вот тут в меня наконец вошло всё сегодняшнее, целиком: экран, тишина, колени, снег на крыльце.

Я стояла и дышала.

Он не сказал ни слова и вёл меня очень медленно, и рука у него на моей спине лежала спокойно.

Впервые за четыре месяца мне не надо было держать лицо.

Я проснулась от света.

Он шёл отовсюду. Я лежала на боку, в незнакомой комнате, под тяжёлым одеялом, и в трёх метрах от меня стояла стеклянная стена, а за ней — город сверху, крыши в снегу и низкое февральское солнце.

Секунд десять я не понимала ничего.

Потом собрала: Дмитровка, музыканты, паркет под босыми ногами. Дальше машина, лифт, его голос — «до Автозаводской сорок минут, вы спите на ходу». Гостевая комната в конце коридора. Он показал мне дверь, пожелал спокойной ночи и ушёл к себе.

Я села.

Красное платье висело на спинке кресла. Рядом, на сиденье, лежали сложенные джинсы, свитер и новые носки с биркой.

Я посмотрела на эту стопку и почему-то на ней задержалась.

Мужчина в час ночи привёз домой женщину в вечернем платье и позаботился о том, чтобы утром ей было во что одеться.

Раньше со мной такого не делали.

В квартире стояла тишина.

Я прошла босиком по коридору. Двести метров, наверное, — гостиная в два света, кухня островом, книжные полки во всю стену. Никакого блеска. Серый камень, дерево, три картины, и все три — виды каких-то заводов.

На кухонном острове был накрыт завтрак.

Тарелка под крышкой, кофейник, стакан с соком, две таблетки в блистере от головы. Рядом лежала записка на плотном картоне — том самом, с моих приглашений.

«Екатерина Андреевна.

Я уехал в семь, у меня совет. Ешьте, спите дальше, ключ на консоли у входа. Водитель внизу до вечера, распоряжайтесь.

Сделайте этот мир своим».

Я стояла с этой карточкой, и у меня защипало в носу.

Никаких «доброе утро, солнце». Никаких сердечек. Приказ на четыре строки, деловым тоном, и в нём — всё.

Я села за остров и съела омлет.

За стеклом лежала Москва. Где-то там, внизу, на Пресне, стоял бизнес-центр. Меня вывели оттуда в халате. Отсюда его было не разобрать.

Телефон я включила в половине одиннадцатого.

Он затрясся сразу, и трясся секунд сорок.

Двадцать три сообщения. Восемь пропущенных. Все от Сергея, с ноля тридцати до девяти утра.

Я читала их по порядку.

00:31

«Кать, я всё понял. Я всё понял, слышишь».

00:47

«Я её выгнал. Прямо там, у особняка, я ей сказал вызывать такси и чтобы я её больше не видел. Вещи вынесу завтра».

01:12

«Ты была права во всём. Во всём, с самого начала. Я идиот».

02:05

«Я не сплю. Хожу по квартире. Тут всё твоё, ты понимаешь? Плитка твоя, чашки твои. Я сижу на кухне и не могу».

02:40

«Ответь пожалуйста».

03:15

«Кать, я больше никого в жизни не любил. Мне сорок лет и я один сижу в четыре утра».

04:02

«Ребёнок не мой. Ты слышала. Я ей ничего не должен. Пусть идёт к своему качку».

Я остановилась на этом сообщении.

Перечитала.

«Я ей ничего не должен».

Через восемь недель родится мальчик. Он был этому мужчине сыном на протяжении семи месяцев: Сергей покупал кроватку, выбирал имя, орал на меня в спальне про мать своего ребёнка. Он приехал вчера на вечер, держа её под локоть.

Сегодня в четыре утра он написал: пусть идёт к своему качку.

Я поймала себя на том, что думаю про неё.

Она сидит сейчас где-то на съёмной, на восьмом месяце, без денег, без мужчины, с телефоном, разрывающимся от знакомых. Костя ушёл первым, из зала, не оглянувшись. Сергей выставил её ночью у особняка. Вчера у неё было двое мужчин и квартира на Пресне, сегодня — ничего.

Я это сделала.

Я подержала эту мысль в руках, повертела и поставила обратно.

Я не заставляла её ложиться в мою кровать. Я не диктовала ей текст про мою поломку. Я всего лишь показала людям её собственный голос.

Жалости во мне к ней не осталось. Осталась ровная, спокойная тяжесть, и я с ней потом прожила довольно долго.

Я сидела за чужим кухонным островом и очень отчётливо понимала одну вещь.

Он ничему не научился. Он не переменился ни на сантиметр. Вчера ему сказали, что предмет чужой, — и он его отставил, и в этой лёгкости было всё, что мне следовало понять про него четыре года назад.

Женщина на восьмом месяце стала ему лишней за одну минуту. Со мной он проделал это в июле.

Я дочитала до конца.

07:30

«Меня Кириллов вызывает к двенадцати. Ты понимаешь, чем это кончится?»

08:14

«Кать, одно слово скажи ему. Одно слово, тебя он послушает».

08:52

«Ну и ладно. Живи с этим».

09:00

«Прости. Я не то написал. Кать, я тебя умоляю».

Вот, собственно, и весь человек — от «я всё понял» до «живи с этим» за восемь часов, с извинением следом.

Я допила кофе и открыла список.

Нашла его номер. Посмотрела на него секунды три.

Четыре года этот номер лежал у меня первым в избранном. Я звонила по нему из аэропортов, из судов, из машины в пробке на Садовом. Я знала его наизусть, я до сих пор знаю его наизусть.

Я нажала «Заблокировать контакт».

Телефон переспросил: «Вы уверены?»

— Да, — сказала я вслух пустой кухне.

Готово.

Потом я вернулась к сообщениям, выделила все двадцать три и удалила. Потом зашла в архив переписки, за четыре года, и удалила его целиком, не открывая.

Потом положила телефон на камень экраном вниз.

И вот здесь у меня всё-таки поехало.

Я обхватила себя руками и просидела так минут пять.