Я работала в этом холдинге семь лет. Я знаю их системы. Я писала половину их регламентов.

Мысль пришла и ушла, я даже не успела её удержать.

Я закрыла глаза и уснула через минуту.

Я проснулась в семь и минуты три не понимала, где я.

Потолок чужой, с пятном у люстры. Плед в цветочек. Мужской храп справа. Я лежала и ждала, когда всё это окажется сном, а оно не оказывалось, и с каждой секундой вчерашний день возвращался ко мне по кускам: коробка, халат, «иди в суд, юрист», фонарь в лицо.

Меня накрыло целиком, разом. Я вжалась лицом в подушку, чтобы не завыть при людях.

Полежала так. Досчитала до двадцати. Села.

В умывальнике я застирала халат хозяйственным мылом и сушила её под сушилкой для рук. Умылась. Посмотрела в зеркало и увидела женщину с серым лицом, со вчерашней укладкой, с потёкшей тушью под глазами. Я оттёрла тушь мокрым пальцем и сделала себе пучок.

Валера пришёл в восемь, зевая.

— О. Вы уже.

— Мне нужна одежда.

— Э-э.

— Валер. — Голос у меня сорвался, и я его выровняла. — У вас есть забытые вещи? Что-нибудь. Мне надо выглядеть человеком до одиннадцати.

Он посмотрел на меня, потом ушёл в подсобку и вынес пакет.

Куртка чёрная, короткая, с чужим запахом. Джинсы на два размера больше, я подвязала их шнурком. Кроссовки сорокового, я надела их на босу ногу поверх колготок.

Халат я сложила вчетверо и сунула в пакет. Выбросить его я не смогла.

— Двести рублей осталось от вашей тыщи, — сказал Валера и положил их на стойку. — Кашу будете?

— Буду.

Я съела тарелку овсянки на воде и выпила два стакана чая. Внутри стало тепло.

И тут меня отпустило настолько, что я расплакалась над пустой тарелкой — тихо, без звука, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

Валера сделал вид, что смотрит в телефон.

Я вытерла лицо, взяла со стойки листок и ручку.

От руки, печатными буквами, я написала себе резюме на одну страницу. Соловьёва Екатерина Андреевна. Двенадцать лет опыта. Корпоративное право, сделки слияния, арбитраж. Ниже — восемь дел, где я вела сторону и выиграла, с суммами.

Читая эту страницу, посторонний человек увидел бы юриста высокого класса.

Я сложила её вчетверо и убрала во внутренний карман чужой куртки.

Фирма «Разумовский и партнёры» сидит на Мясницкой, в отреставрированном особняке с лепниной.

Я проработала там пять лет и ушла в холдинг на деньги. Игорь Петрович Разумовский тогда сказал мне: иди, набирайся, дверь для тебя открыта.

Я шла пешком сорок минут, потому что двести рублей мне были нужнее.

Секретарь в приёмной подняла глаза, и я увидела, как её лицо проехало сверху вниз по моей куртке.

— Вы к кому?

— Соловьёва. К Игорю Петровичу. Мне назначено. — Я утром звонила ему с телефона Валеры.

— Присядьте.

Я села на кожаный диван и продержала спину прямой сорок минут. Мимо ходили люди в костюмах. Двое парней из молодых прошли, посмотрели на мои кроссовки и заговорили тише.

Разумовский принял меня в одиннадцать сорок.

Кабинет тот же: сукно на столе, гравюры, кофейная машина за спиной. Он постарел, шея болталась в воротнике.

— Катерина. — Он встал, но руки не подал, и я это отметила. — Садись.

Я села и положила перед ним свой листок.

Он на него не посмотрел.

— Мне звонили вчера, — сказал он. — Из твоего холдинга. Служба безопасности.

— И что вам сказали?

— То, что все уже знают. — Он снял очки и потёр глаза. — Кать, ты умный человек, поэтому я скажу прямо, а ты не обижайся.

— Говорите.

— Ты сгорела.

Я держала лицо.

— Двенадцать лет практики, — сказала я. — Восемь выигранных дел за последние три года. Арбитраж по Твери я вытащила одна, вы про него читали.

— Я про него читал.

— Тогда о чём мы говорим?

Он положил очки на сукно.

— Мы говорим о том, что вчера сорок человек слышали, как беременная женщина кричала при свидетелях, что юрист Соловьёва предлагала ей деньги за аборт. К обеду это ушло в три чата. К вечеру мне это переслали дважды. — Он развёл руками. — Юридическая Москва размером с деревню, ты сама знаешь.

— Это ложь. Там нет ни одного доказательства.

— Мне доказательств не надо, Катя. И им не надо. — Он смотрел на меня почти с жалостью, и от этой жалости мне хотелось выйти в окно. — Я тебя возьму, а завтра клиент спросит: а это правда, что у вас та самая работает? И я буду объяснять. Понимаешь? Я не хочу объяснять.

Внутри у меня начало подниматься. Горячее, от груди к горлу.

Я знала этот кабинет. Я сидела в нём в две тысячи семнадцатом, ночью, в новогоднюю ночь, и переписывала ему договор, потому что клиент горел. Я ездила к нему в больницу, когда он лежал с сердцем, и возила ему документы на подпись.

— Игорь Петрович, — сказала я. — Возьмите меня без имени. Договорной отдел, бумажная работа. Я не буду выходить к клиентам.

Голос у меня всё-таки дрогнул на последнем слове. Я услышала это и возненавидела себя.

— Кать.

— Я вам ночами писала.

— Помню.

— Тогда возьмите.

Он молчал секунд пять.

— Полгода переждать надо, — произнёс он наконец. — Осядет. Потом позвони.

Полгода. У меня в кармане лежало двести рублей.

Я сидела и смотрела на его руки, на сукно, на очки, лежащие дужками вверх.

Мне хотелось сказать ему: Игорь Петрович, мне сегодня ночевать негде. У меня нет паспорта. Я вчера спала на диване в хостеле, и мне за койку заплатил патрульный из своего кармана.

Слова стояли у меня в горле готовые. Я их проглотила.

Я знала, что будет дальше: он охнет, засуетится, достанет из ящика конверт и даст мне денег. И выйду я отсюда женщиной, взявшей милостыню. После этого возврата в профессию нет.

Просить работу — это одно. Просить жалости — совсем другое, и я поняла, что скорее сдохну.

Я встала.

— Ты бумажку забыла, — сказал он.

— Оставьте себе.

Из кабинета я вышла, и меня начало трясти уже в коридоре.

Мне тридцать один. Вчера в это время у меня был кабинет с моим именем на двери. Сегодня меня выслушали из вежливости и посоветовали переждать полгода.

Дальше по коридору стояли зеркала во всю стену, я в них шла и видела себя целиком: чужая куртка, джинсы на шнурке, кроссовки с колготками. Женщина из очереди в собесе.

Я шла и рассыпалась.

Внутри у меня стояла обида, детская, огромная. Мне хотелось развернуться, войти обратно и крикнуть ему: я семь лет за вас пахала, я вам новогоднюю ночь отдала, вы мне на свадьбу были приглашены, вы у меня в списке гостей стоите четвёртым! А следом накатывал стыд, и он был тяжелее обиды, потому что стыдиться мне полагалось за них, а стыдилась я за себя.

Вот что делает публичное обвинение. Оно перекладывает стыд на того, в кого кинули.

Я нащупала в кармане листок, вытащила его — я не хотела оставлять своё имя в этом доме — и на повороте налетела плечом на человека.

Листок вылетел. За ним посыпалось всё, что я держала: пакет с халатом упал, оттуда вывалилась махровая синева и легла на паркет.

— Прошу прощения, — сказал мужчина.

Он присел первым.

Я увидела сверху: тёмное пальто, короткая стрижка, часы. Он собрал мой листок с пола, поднял халат за плечи, встряхнул его и аккуратно сложил обратно в пакет. Сделал это спокойно, без брезгливости, без спешки.

Потом выпрямился и протянул мне пакет.

Ростом он был выше меня на голову. Лет тридцать восемь. Лицо жёсткое, глаза светлые, и он смотрел мне прямо в лицо, ни разу не опустив взгляд на мою одежду.

— Ваше.

— Спасибо.

Он держал в другой руке мой листок. И читал его.

— Отдайте, — сказала я.

— Секунду.

Он дочитал до конца, не торопясь.

— Соловьёва, — произнёс он. — Тверской арбитраж. Пятьдесят четвёртый лизинговый спор.

— Откуда вы...

— Я был на той стороне. — Он поднял глаза. — Вы нас разложили за одно заседание. Я потом три дня разбирал вашу позицию, чтобы понять, где мы просели.