Я шла по Пресне, потом свернула куда-то к третьему кольцу, потом вышла к воде.

Идти мне было некуда, и я это знала часа три, а признала только у реки.

Я открыла список контактов и стала листать.

Двести сорок имён. Партнёры, клиенты, судьи, налоговая, нотариус Ирина Львовна, автосервис. Я листала и понимала, что не могу позвонить никому.

Ленка из договорного сегодня отвернулась к монитору.

Оксана — мы начинали вместе в фирме двенадцать лет назад. Я не видела её с прошлой зимы. У неё двое детей, и она пишет мне на дни рождения.

Тётя Люда в Химках — троюродная, мы созваниваемся раз в год.

Я дошла до буквы «М» и остановилась на слове «Мама».

Волгоград, восемьсот километров. Отец умер шесть лет назад, мать живёт одна, у неё маленькая пенсия и телевизор.

Палец стоял над экраном.

Я представила разговор до последнего слова. Она заплачет в первую же секунду, потом начнёт причитать, потом скажет: приезжай, Катенька, тут тебя никто не тронет. И я приеду в Волгоград, в двушку на девятом этаже, и стану дочкой без сложившейся жизни.

Мать сорок лет проработала кассиром и всю жизнь мне говорила: учись, чтобы ни от кого не зависеть.

Я убрала телефон.

Он звякнул через минуту. Сообщение от Вики.

«Кать, ты только не делай глупостей. Мы с Серёжей волнуемся».

Следом второе: «Я тебе зла не желаю. Просто отпусти».

Я стёрла оба и постояла с телефоном в руке.

Восемь процентов.

Лавочку я нашла у воды, за парапетом, спиной к дороге.

Села. Подтянула колени, запахнула халат и обхватила себя руками.

Дождь к ночи прошёл, вместо него встал ветер, и он тянул с реки. Блузка у меня была шёлковая, юбка до колена, колготки. Махра держала тепло минут двадцать, потом промокла с плеч и держать перестала.

Я сидела и мёрзла.

Мимо шли люди. Пара с собакой обошла лавочку по дуге. Компания парней прошла и оглянулась, один что-то сказал, все засмеялись. Женщина с коляской перевела коляску на другую сторону дорожки.

Странная вещь: за весь этот день я ни разу не заплакала.

Меня толкнули о стену. Меня выставили из моей квартиры. Меня обвинили при сорока свидетелях в том, что я покупала смерть ребёнка. Всё это лежало во мне отдельными предметами, тяжёлыми и холодными, и ни один из них не заставлял меня плакать.

А потом я услышала её голос.

«Ты пустая».

Вот тут у меня пошло.

Я согнулась на лавочке и держалась обеими руками за живот, потому что внутри у меня рвалось, и я боялась, что это выйдет наружу звуком.

Мне четырнадцать лет. Больница на Каширке, палата на шесть коек, третий день после операции. Аппендицит проглядели в поликлинике, начался перитонит, меня резали ночью. Мама сидит на краю кровати и чистит мне мандарин.

Заходит хирург с обходом. Мужчина лет пятидесяти, усталый, с папкой. Смотрит шов, кивает, говорит матери в сторону, вполголоса, полагая, что я сплю:

— Спайки будут, это сейчас понятно. Так что с детьми потом возможны сложности. Вы её на учёт поставьте, пусть наблюдается.

И уходит дальше по палате.

Мать доела мой мандарин сама. Она никогда со мной об этом не заговорила.

Мне четырнадцать, и я лежу и смотрю в потолок, и во мне поселяется одна мысль, и живёт там семнадцать лет.

Со мной что-то не так внутри. Это лежит там, в темноте, под кожей, и когда-нибудь выйдет наружу и всё испортит.

Я никому этого не говорила. Ни одному мужчине, ни одной подруге. Я построила поверх этой мысли целую жизнь: красный диплом, практика, миллиардные сделки, квартира, кольцо, платье под чехлом. Я строила высоко и быстро, потому что снизу меня подпирало.

И вот пришла Вика, села в моём халате на мою кровать и произнесла это вслух.

Она угадала. Про больницу, про хирурга, про мандарин она знать не могла. Она ткнула наугад и попала в единственное место, куда попадать нельзя.

И вот что меня добило окончательно.

Я сидела на лавочке и разбирала свой день, и внутри у меня всё сходилось к одному пункту. Измена — это больно, это унижение, с этим живут тысячи женщин и как-то встают по утрам. Я бы встала.

А диагноз я приняла.

Я поверила ей. Юрист с двенадцатилетним стажем, человек, разваливающий чужие позиции за одно заседание, приняла на веру слова женщины, укравшей у неё дом. Без экспертизы, без анализов, без единой бумаги.

Приняла, потому что мне это подтвердили в четырнадцать лет, и с тех пор я ждала подтверждения ещё раз.

Я сидела на лавочке у реки и додумалась до вещи, за неё мне стыдно до сих пор: он ушёл к ней правильно.

Он выбрал женщину, у неё внутри работает. Он выбрал жизнь, а мне досталось то, что мне полагалось с четырнадцати лет.

Телефон погас у меня в кармане.

Я перестала чувствовать ступни где-то к часу ночи. Легла на лавочку боком, подтянув колени, и подоткнула под себя полу халата.

Разбудил меня свет в лицо.

— Девушка. Девушка, вы меня слышите?

Двое. Один молодой, второй постарше, с фонарём. Патрульная машина стояла на дорожке с включёнными габаритами.

Я села. Ноги не разгибались.

— Слышу.

Молодой присвистнул.

— Она в халате.

— Документы есть? — спросил старший.

— Нет.

— А что есть?

— Телефон. Разряженный.

Он посветил мне в лицо, потом опустил фонарь. Я увидела, как он меня оценивает: маникюр, укладка, серьги, шёлковая блузка под махрой. Картинка у него не складывалась.

— Пили сегодня?

— Нет.

— Употребляли?

— Нет.

— Как звать?

— Екатерина Андреевна Соловьёва. Тридцать один год. — Голос сел, я откашлялась. — Я юрист.

Молодой хмыкнул, а старший на него посмотрел, и молодой замолчал.

— Ясно, — сказал старший. — Идти можете?

— Могу.

— Пойдёмте в машину, там печка.

В машине пахло бензином и хвойным освежителем. Я сидела сзади, вцепившись в отопитель пальцами, и меня начало трясти, когда пошло тепло.

Старший сел вперёд и обернулся.

— Вам куда, Екатерина Андреевна?

Я открыла рот и закрыла.

— Ясно, — повторил он. — Родные в городе?

— Нет.

— Деньги?

— Нет.

Он помолчал, глядя на меня, потом достал телефон и куда-то позвонил.

— Валер, привет. Место есть? Одну привезу. Да. Да, до утра хотя бы.

Хостел стоял на Бауманской, во дворах, вывеска светилась через букву. Восемьсот рублей койка. Старший вошёл со мной, поговорил с администратором, вытащил из кармана кошелёк и положил на стойку тысячу.

— Не надо, — сказала я.

— Надо. — Он убрал кошелёк. — Утром паспорт восстанавливайте. И заявление напишите, если вас из дома выставили. Придёте в отдел, вам объяснят.

— Спасибо.

— Ага.

Он ушёл. Через стекло я видела, как он сел в машину, что-то сказал молодому, и молодой оглянулся на дверь хостела.

Свободных комнат не было. Администратор постелил мне в общем зале, на диване у окна, и дал плед в цветочек.

В зале спали ещё четверо. Кто-то храпел с присвистом. Пахло лапшой и носками. Над стойкой висел телевизор без звука, шла реклама сыра.

Администратор Валера принёс мне кипятку в пластиковом стакане.

— Полотенце дать?

— Дайте.

— Утром завтрак с восьми до десяти, каша и чай. — Он посмотрел на халат и отвёл глаза. — Вещи у вас есть?

— Нет.

— Ну ладно, — сказал Валера. — У нас всякие бывают.

Я легла на диван, укрылась пледом до подбородка и осталась в халате.

Утром мне полагалось встать и что-то делать. Восстановить паспорт, найти денег, найти работу, вернуть себе право войти в собственную квартиру.

А пока я лежала под чужим пледом в общем зале хостела и слушала, как храпит незнакомый мужчина в двух метрах от меня.

Тридцать шесть часов назад я покупала торт за девять тысяч и просила написать на нём шоколадом два слова.

Последнее, о чём я подумала перед сном, было мелким и очень конкретным. У меня в голове сама собой всплыла строчка из моего же трудового договора, пункт про служебные помещения и порядок доступа.