Он оглянулся на дверь спальни.

Я запомнила это движение. Он оглянулся на неё за разрешением.

Вика вышла через минуту.

На ней был мой халат. Синий, махровый, с поясом — я купила его в Милане четыре года назад и носила по утрам с кофе. Она запахнула его и завязала пояс на два узла. Я завязываю на два узла.

Она прошла мимо меня в спальню, села на кровать, на мою сторону, и подобрала под себя ноги.

— Кать, ты присядь, — сказала она. — Тебе лучше сесть.

— Ты в моём халате.

— А. — Она посмотрела вниз, на рукав. — Ну да. Мои вещи в прихожей, я не пойду голая мимо тебя.

Она сказала это мягко, с заботой в голосе. Восемь лет этим голосом она благодарила меня за кофе.

Сергей встал в дверях, привалившись плечом к косяку.

— Вик, — сказал он. — Может, не надо сейчас.

— Надо. — Она подняла руку и остановила его. — Она должна знать. Она нормальный человек, она поймёт.

И положила ладонь себе на живот. Ровно, всей ладонью, поверх махры.

— Я беременна, — сказала Вика. — Двенадцать недель. От Серёжи.

В комнате повисло.

Я стояла в дверях спальни и считала. Двенадцать недель — это середина июля. Середина июля — это когда мы с ней ездили выбирать мне фату, и она ныла в машине про очередь в клинику.

— У тебя протокол в октябре, — сказала я.

— Протокола не было.

— Я оплатила протокол.

— Ты оплатила, — согласилась Вика. — Спасибо тебе. Правда, спасибо, я это помню.

Она произнесла это ласково и без запинки.

— А деньги?

— Кать, ну какие сейчас деньги.

— Ты писала расписку.

— Я писала. — Она пожала плечом под махрой. — Она у тебя в папке лежит, я помню. Хочешь — доставай.

Я держалась за косяк. Уколы, очередь в клинике, слёзы над бумагами в переговорной — ей требовалось объяснение, откуда возьмётся живот.

Она плакала у меня на плече в июне. Она уже была беременна.

— Я оставлю ребёнка, — продолжала она. — Я рожаю в апреле. И раз уж мы все здесь, я скажу тебе то, чего тебе никто не скажет.

— Вика, — подал голос Сергей.

— Помолчи. — Она даже не повернулась к нему. — Кать. Вы с ним четыре года. Полтора года без предохранения. И пусто. У меня вышло с первого раза.

Она смотрела на меня прямо, и в глазах у неё стояло спокойствие.

— Ты пустая, — сказала Вика. — Ты красивая, ты умная, ты зарабатываешь. А внутри у тебя пусто, и это уже не исправить. У вас не получалось из-за тебя. Он это знал и молчал, потому что жалел. Я тебя жалеть не буду, тебе нужна правда.

Она помолчала и добавила, тише:

— Я даю ему то, чего ты не можешь дать.

Я услышала звук у себя в ушах — тонкий, ровный.

Оказалось, я всё это время держала внутри щель. Сергей сказал мне про мою поломку, а я оставила себе оговорку: он злился, он сорвался, он не врач. Восемь дней я жила в этой щели.

Вика её закрыла.

Она сидела на моей кровати, в моём халате, с рукой на животе, и произносила вслух то, что я слышала внутри с четырнадцати лет.

Тело моё пошло раньше головы.

Я не помню, как оказалась у кровати.

Помню руку — свою правую, поднятую, с раскрытой ладонью. Я шла ударить её по лицу, и в этом было всё, что у меня оставалось.

Ударить я не успела.

Сергей перехватил меня в двух шагах от неё. Он взял меня за запястье и вывернул руку вниз, и я согнулась. Потом он толкнул.

Толкнул сильно, обеими руками в плечи, от себя.

Я прошла спиной по воздуху метра полтора и ударилась о стену. Затылком о косяк, лопатками о штукатурку. В голове звякнуло, и я села на пол, потому что ноги подломились.

Он стоял надо мной с расстёгнутым ремнём.

— Не смей! — заорал он. — Не смей трогать мать моего ребёнка!

Лицо у него было красное, на шее выступила жила.

Я сидела на полу в собственной спальне и смотрела на него снизу.

Четыре года. Он собирал мне лекарства по часам, когда я лежала с температурой, он вставал с бокалом при двенадцати гостях и говорил, что ему повезло.

Теперь он стоял надо мной, пьяный, и защищал от меня чужую женщину.

Вика с кровати сказала:

— Серёж, ну ты аккуратнее. Она же не соображает.

Я потрогала затылок. На пальцах ничего не осталось.

— Уйди с пола, — бросил он. — Встань и не позорься.

Я встала. Держась за косяк, медленно, потому что перед глазами плыло.

И вот тут во мне что-то стало на место.

Пока я сидела на полу, я была женщиной, у неё отняли дом. Я встала уже другой. Я услышала себя изнутри очень отчётливо, и голос этот был рабочий.

Двенадцать недель. Он спит с ней с июля. Квартира куплена в ипотеку, взнос вносила я, платежи идут с моей карты. Расписка Вики лежит у меня в папке, в сейфе на работе. Она сама её написала, своей рукой, при свидетеле-секретаре.

Я оглядела спальню. Виски на тумбочке, два стакана, её резинка, мой халат на её плечах.

— Хорошо, — сказала я.

Сергей моргнул.

— Что «хорошо»?

— Я поняла вас обоих. — Голос вышел ровным. — Вика, снимай халат и одевайся. Через десять минут тебя тут нет.

— Кать, ну куда я в ночь...

— Такси вызовешь.

Сергей дёрнулся ко мне.

— Она никуда не поедет.

— Тогда поедешь ты.

Мы стояли втроём в спальне и молчали.

Уехала она в начале первого. Халат бросила на кровать поверх подушки. Сергей проводил её до лифта, вернулся и ушёл спать в гостиную.

Я сняла бельё до матраса, затолкала в мешок и вынесла на площадку. Потом села на кухне, посреди растёкшегося торта, и просидела до рассвета.

Голова у меня работала холодно. Двенадцать недель — он с ней с июля. Квартира в ипотеке, первый взнос мой, платежи идут с моей карты. Расписка Вики лежит в моём сейфе на работе, написана её рукой при секретаре.

В шесть я умылась, накрасилась и вызвала такси в офис. Мне надо было к своим документам раньше всех.

Пропуск не сработал.

Я приложила карту к турникету три раза. Красный, красный, красный. Охранник на входе, Толик, поднял глаза от монитора и сделал вид, что смотрит мимо.

— Толь.

— Екатерина Андреевна, у меня распоряжение.

— Чьё?

— Сверху.

— Толь, я здесь семь лет.

Он потоптался, вздохнул и открыл мне боковую калитку.

— Только я вас не пускал.

Юридический отдел сидит на шестом. Я поднялась и пошла по опенспейсу к своему кабинету в углу — стеклянная перегородка, дверь, восемнадцать метров, я въехала туда четыре года назад.

Понедельник, девять двадцать. Народу полно.

Меня заметили сразу. Ленка из договорного оторвалась от экрана и застыла. Двое ребят из налоговой практики переглянулись. Кто-то опустил голову к монитору чересчур быстро.

Значит, все уже знают.

Я дошла до кабинета. Дверь открылась.

Вика сидела за моим столом.

В моём кресле, в пальто, с сумкой на коленях. Живот у неё под пальто читался — маленький, аккуратный, и она держала на нём руку, чтобы читался ещё лучше.

— Привет, — сказала Вика.

— Встань из-за моего стола.

— Он уже не твой.

Я поставила сумку на пол.

— Как ты сюда попала?

— Меня Серёжа провёл. — Она наконец поднялась и обошла стол. — Кать, я по-хорошему пришла. Правда. Я хотела с тобой поговорить наедине, пока никого нет.

— Здесь сорок человек.

— Ну вот видишь. — Она пожала плечами. — Не получилось наедине.

Я открыла тумбу. Внутри лежали мои вещи: кружка, зарядка, крем для рук, две рамки с фотографиями. Я начала выкладывать их на стол.

— Ты собираешься? — спросила Вика.

— Собираюсь.

— Правильно. Так всем будет легче.

Я выдвинула нижний ящик. Там у меня стояли папки по личным делам — договор с рестораном, документы по ипотеке, страховка, зелёная папка с распиской.

Ящик был пуст.

Я выпрямилась.

— Где мои документы?

— Кать...

— Вика. Где мои документы?

— Изъяли. — Она сказала это ровно. — Вчера служба безопасности проверяла твой кабинет. Ты же понимаешь, ты имела доступ ко всем счетам холдинга, а сейчас у тебя конфликт с руководством. Это нормальная процедура.