Я предпочла жить с надеждой. Надежда работала на меня, а бумага могла и не сработать.

Я легла в пятом часу и уснула мгновенно.

Впервые за полтора месяца — без снов.

В понедельник у Ковалёва было совещание по фармацевтической группе.

Меня позвали наверх, на третий этаж, в большую переговорную. Двенадцать человек: финансисты, двое из его юридического, аудиторы. Я села с краю, с папкой на коленях.

Спала я три часа. Глаза жгло, веки набрякли, и я знала, как это выглядит.

Станислав вёл совещание сорок минут. Меня он поднял один раз — попросил доложить по залогам, и я доложила за шесть минут, без бумажки. Аудитор задал вопрос, я ответила. Он задал второй, я ответила и на него.

Когда все выходили, Станислав сказал:

— Екатерина Андреевна, задержитесь.

Переговорная опустела.

Он подошёл и встал напротив, у края стола. Смотрел молча секунды три.

— Вы плакали.

— Я не спала.

— Вы плакали, — повторил он. — У вас веки. Я вас в туалете видел, я знаю, как вы выглядите после этого.

Я молчала.

— Что-то нашли, — сказал он.

Это не было вопросом.

— Нашла.

— Мне рассказывать необязательно.

— И не буду.

— Правильно. — Он кивнул. — Я вам плачу за коробки. Всё остальное — ваше личное дело, и я в него не полезу, пока оно не поехало в мою сторону.

— Оно не поедет.

— Хорошо. — Он положил ладонь на стол. — Тогда одна вещь, и я замолчу.

— Говорите.

— Вы сейчас сидите с чем-то в руках и придумываете, как это громко бросить. — Он смотрел мне прямо в глаза. — Я по лицу вижу. У вас сегодня было лицо человека, собирающегося кому-то мстить.

— И что в этом плохого?

— Ничего. — Он чуть повёл плечом. — Плохо другое. Вы захотите оправдаться. Захотите объяснить всем, как всё было на самом деле, разослать людям правду, выйти и сказать: смотрите, вот что она делала, я чистая.

— А это ошибка?

— Это провал. — Он сказал это жёстко. — Оправдывается виноватый. Пока вы объясняете, вы стоите в позе обвиняемой, и все продолжают смотреть на вас снизу вверх. Даже если каждое ваше слово — правда.

Я слушала и понимала, что он прав.

— Никакого самопиара, — сказал Станислав. — Никаких рассылок, никаких постов, никаких разговоров по знакомым. Вы молчите. Вы вообще ничего никому не доказываете.

— Тогда как?

— Найдите способ подать это так, чтобы они пришли к вам сами. — Он выпрямился. — Чтобы они своими ногами пришли туда, куда вы их позовёте, и при всех сделали это сами с собой. Вы вообще не должны выглядеть стороной. Вы должны выглядеть хозяйкой.

Он взял со стола свою папку.

— В такой конструкции вам ничего не нужно доказывать. Люди сами всё увидят и сами разнесут. И вот тогда это уже не отмоется.

Он дошёл до двери.

— Екатерина Андреевна.

— Да.

— На это нужны деньги и площадка. — Он открыл дверь. — Когда придумаете — скажете.

Придумывала я четыре дня.

Я исписала половину блокнота и перебрала всё: судебный процесс, статья в отраслевом издании, письмо собственнику холдинга. Каждый вариант упирался в то, о чём сказал Станислав. Везде я выходила женщиной с обидой.

Решение пришло в четверг вечером, в подвале, между двумя коробками.

Мне нужен был повод. Такой, чтобы Вика и Сергей приехали туда, куда я скажу. Добровольно. Нарядные. При гостях.

И такой повод у них был.

У них была помолвка.

Я подняла голову от коробки и минут десять сидела с этим неподвижно.

Сергей объявил о ней в конце ноября — Ленка из договорного выложила фотографию с корпоратива, кольцо на Викиной руке, подпись про счастье. Помолвку они не отпраздновали. Времени не было, история грязная, круг у них общий с моим, а идти в тот же ресторан после публичного скандала неловко даже им.

Значит, праздника у них нет. Значит, праздник им можно подарить.

Я поднялась наверх и постучала к Станиславу в девятом часу.

— Мне нужен зал, — сказала я. — Приличный. И бюджет.

— Под что?

— Под вечер в честь помолвки Сергея и Виктории.

Он поднял на меня глаза от монитора и медленно откинулся в кресле.

— Дальше.

— Я выступаю принимающей стороной. Я мирюсь. Публично, красиво, с размахом. — Я говорила ровно, я репетировала это дважды по дороге. — Женщина, устраивающая праздник паре, разрушившей ей жизнь, вызывает у людей ровно одно чувство. Восхищение. Про меня начнут говорить хорошо ещё до того, как я войду в зал.

— А они?

— А они не смогут отказаться. — Я села напротив. — Отказ означает, что они боятся. Весь их круг узнает, что жертва простила, а виновные струсили. Им придётся приехать.

Станислав молчал секунд пять.

— Список гостей, — сказал он.

— Весь их свет. Партнёры холдинга, собственник, их общие знакомые, юристы с рынка, пресса из отраслевых. Сто двадцать человек.

— Экран.

— Экран, звук, сцена. Официальная часть с моей стороны, три минуты.

Он усмехнулся. Первый раз при мне.

— Вы это на бумаге посчитали?

— Три с половиной миллиона.

— Дорого.

— Верните из моей зарплаты, — сказала я. — Лет через сорок.

Он засмеялся вслух.

— Зал я найду, — сказал он, отсмеявшись. — Бюджет дам. Условие одно.

— Какое?

— Вы мне за неделю до вечера показываете всё, что собираетесь пустить на экран. Целиком. — Он посмотрел на меня. — Я в юридический капкан с закрытыми глазами не захожу.

— Покажу.

— И второе. Я иду с вами.

Я подняла брови.

— В качестве кого?

— В качестве человека рядом. — Он вернулся к монитору. — Женщина, приехавшая одна, — это женщина, приехавшая объясняться. Женщина со спутником — это хозяйка вечера. Вам нужна вторая.

Приглашения я разослала в понедельник.

Плотный картон, тиснёный конверт, курьер в белых перчатках. Никакой электронной почты — бумага, с доставкой в руки, с отметкой о вручении.

«Екатерина Андреевна Соловьёва имеет честь пригласить Вас на вечер по случаю помолвки Сергея Игоревича Кострова и Виктории Александровны Ланских. Двадцатое февраля, восемнадцать часов».

Внизу, мелким шрифтом, одна строка от меня:

«Прошлое остаётся в прошлом. Буду рада видеть Вас».

Сто двадцать конвертов ушли за два дня.

Ответ от Вики пришёл на четвёртый день, голосовым сообщением. Я слушала его в подвале, стоя между стеллажами.

— Кать. — Голос дрожал, она играла на слезе. — Кать, я плакала. Правда плакала. Я знала, я всегда знала, что ты у меня самая-самая. Мы приедем, конечно, приедем, я Серёже уже сказала, он тоже… ну, он мужчина, он молчит, но я же вижу. Спасибо тебе. Ты святая, честное слово.

Я дослушала до конца.

Потом сохранила файл в отдельную папку, к остальным.

В папке к тому моменту лежало четыре часа записей, выписка по сорока четырём платежам и заключение технической экспертизы о подлинности аудио.

Двадцатое февраля стояло у меня в календаре.

До него оставалось семь недель.

— Завтра в семь утра. Дубининская, минус второй этаж.

— Там парковка.

— Там зал. — Станислав убрал телефон. — Форму купите сегодня.

— Мне некогда.

— Вам семь недель до двадцатого февраля. — Он посмотрел на часы. — Вы сейчас входите в комнату так, что вас хочется пожалеть. Это надо убрать.

Я стояла в дверях его кабинета с папкой в руках.

— Я юрист. Я работаю головой.

— Двадцатого февраля вы будете работать телом. — Он поднялся из-за стола. — Сто двадцать человек будут смотреть, как вы идёте от двери до сцены. Тридцать секунд. За эти тридцать секунд они решат всё, что решат, и дальше уже неважно, что вы им скажете.

Я промолчала.

— Семь утра, — повторил он.

Зал оказался маленьким, служебным: восемь тренажёров, зеркала, штанга, канат под потолком. Никого, кроме нас.

Я пришла в новых чёрных легинсах и футболке, купленных вечером в торговом центре у метро. Пока я их выбирала, меня накрыло: я стояла в примерочной, смотрела на себя в зеркало под ужасным светом и видела женщину с обвисшими плечами, впалым животом, серой кожей.