Я перебрала соседей. На девятом живёт пара пенсионеров, на седьмом — семья с двумя детьми, на десятом квартира стоит пустая с весны. Кто угодно мог приехать в гости, разносчик, риелтор, женщина с четвёртого этажа.

Лифт остановился на восьмом. Я вышла и осталась стоять на площадке.

У меня в груди сделалось узко. Я стояла с чемоданом, коробкой и бутылкой, в пальто, и не могла заставить руку достать ключи.

Смешно, если разобраться. Восемь дней я хотела домой.

За дверью стояла тишина. Я слушала её и разговаривала сама с собой: Катя, ты сейчас войдёшь, поставишь торт и будешь виноватой женщиной с повинной. Ты для этого ехала. Ты для этого написала на креме два слова.

Я достала ключи и вставила в замок.

Дверь я открыла тихо. Замок у нас мягкий, если придержать язычок, он входит без щелчка — я так делала сотню раз, возвращаясь с ночных заседаний.

В прихожей горел свет.

Первое, что я увидела, — обувь. Мои туфли стояли на полке, где я их оставила. Рядом с ними, посреди пола, лежали женские ботильоны, замшевые, с молнией на боку. Один на боку, второй ровно.

Я знала эти ботильоны. Я стояла рядом, когда Вика их мерила в феврале, и говорила ей, что каблук низковат.

Пуховик висел на крючке. Мой крючок, слева от зеркала.

Я поставила коробку с тортом на тумбу. Очень медленно, придерживая крышку, чтобы картон не хрустнул.

Из глубины квартиры шёл звук.

Сначала я не поняла, что это. Потом дошло: телевизор в спальне, какой-то фильм, музыка на фоне.

А потом сквозь музыку прошёл смех.

Женский. Низкий, в два приёма, с придыханием на конце.

Я узнала его мгновенно. Этим смехом Вика смеялась у меня на кухне восемь лет. Она смеялась им в прошлом месяце, за тортом, рассказывая про медсестру.

Сверху лёг его голос. Слов я не разобрала, только интонацию — расслабленную, тягучую, с ленцой.

И снова её смех.

Я стояла в прихожей своей квартиры, в пальто, с бутылкой шампанского под мышкой.

Со мной случилась странная вещь. У меня выключилось всё, кроме зрения и слуха. Я видела коридор до мельчайшей трещины на плинтусе, я слышала капающий кран на кухне. Тело перестало существовать: ни рук, ни ног, ни сердца.

Мысль пришла одна. Мне до сих пор стыдно за её наивность.

Она заболела, и он её уложил.

Я держалась за эту мысль секунды четыре. Она держала меня стоя.

Потом я поставила бутылку на пол, сняла пальто и повесила его на свободный крючок. Расстегнула сапоги и сняла их. Я делала это по порядку, спокойно, потому что тело просило порядка.

И пошла по коридору.

Восемь шагов. Я считала.

По дороге я прошла кухню. На столе стояли две тарелки с остатками, вилки поперёк, доска с сыром. Гладильная доска торчала у стены — та самая, я убрала её в понедельник утром по его просьбе. Кто-то достал её и бросил.

Дверь в спальню была прикрыта, из щели падала полоса синего света от экрана. Музыка стала громче. Он что-то сказал, она ответила: «Да ну тебя».

Голос у неё был домашний. Такой голос бывает у человека на своей территории.

Я взялась за ручку.

Была секунда, ровно одна, когда я могла развернуться и уйти. Спуститься к Валентине Петровне, вызвать такси, поехать в отель и позвонить утром. Прожить остаток жизни, не увидев этого.

Я нажала ручку и открыла дверь.

Свет от телевизора шёл голубой, поэтому первые полсекунды я видела всё серым.

Они лежали в нашей кровати.

Одеяло сползло к изножью. Сергей лежал на спине, головой на моей стороне, с рукой поперёк её живота. Вика — на боку, лицом к двери, подтянув колено. Голая. Мой халат, синий, с поясом, висел на спинке стула у окна.

На тумбочке с моей стороны стояла бутылка виски и два стакана. Рядом лежала её резинка для волос, тонкая, чёрная. Такую она забыла у меня в прихожей в тот вечер с тортом и дважды возвращалась.

Я успела заметить всё это раньше, чем меня заметили. Секунды две. За две секунды я осмотрела свою спальню и составила опись, потому что двенадцать лет меня учили именно этому.

Сергей увидел меня первым. Он рванулся, сел, зацепив одеяло, и оно поехало ещё ниже. Лицо у него поплыло: он моргал, искал глазами, потом нашёл меня и открыл рот.

— Кать...

Он был пьян. Это я поняла по тому, как он попытался встать и промахнулся рукой мимо матраса.

Вика не двинулась.

Она лежала, как лежала. Не потянула на себя одеяло, не села, не отвернулась. Она подняла голову, посмотрела на меня снизу вверх, поверх его плеча, и я увидела её глаза.

Ясные. Спокойные.

Она меня ждала.

Уголки губ у неё пошли вверх, медленно. Она мне улыбнулась. Домашней своей улыбкой, кухонной, с прищуром.

— Ой, — сказала Вика. — Ты же в воскресенье.

Сергей наконец нащупал край одеяла и дёрнул его на себя. Дёрнул сильно, всё разом, и оголил её ноги до бедра. Она поправлять не стала.

— Кать, ты не поняла...

Голос у него сел. Он сидел в моей постели, придерживая одеяло на груди, и смотрел на меня снизу.

Я стояла в дверях спальни, в колготках, с пустыми руками. За спиной у меня в коридоре горел свет, и на этом свету было хорошо видно моё лицо.

Я молчала. Слов у меня не оказалось совсем — я перебирала внутри и находила пусто.

Вика села. Не спеша, подтянув простыню только до пояса, и отвела волосы за ухо.

— Слушай, — произнесла она мягко, — раз уж так вышло. Давай мы всё-таки поговорим втроём.

В коридоре на тумбе стоял торт с шоколадной надписью.

— Втроём, — повторила я.

— Ну а как. — Вика подтянула простыню повыше. — Мы же взрослые люди.

Я развернулась и пошла обратно по коридору.

Мне понадобилось занять руки. Я дошла до тумбы в прихожей, взяла коробку с тортом обеими руками и понесла её на кухню — я собиралась поставить её в холодильник, потому что крем на сливках стоять не может.

Вот о чём я думала. О креме.

На пороге кухни коробка выскользнула.

Она перевернулась в воздухе и легла углом на плитку. Крышка отошла, двенадцать слоёв разъехались по полу. Шоколадная надпись уцелела и осталась лежать поверх, буквами вверх.

Прости меня.

Я стояла и смотрела на неё.

За спиной зашлёпали босые ноги. Сергей вышел в коридор в джинсах на голое тело, застёгивая ремень, промахиваясь мимо пряжки.

— Кать. Кать, послушай.

Я молчала.

— Ты только не устраивай. — Он остановился в двух шагах. От него шло виски. — Давай поговорим.

— Ты спал с ней в моей постели.

— В нашей.

Я подняла голову.

Он тут же понял, что сказал глупость, и сменил направление.

— Кать, ты вообще... — Он провёл ладонью по лицу. — Ты понимаешь, что ты сама это сделала?

— Что я сделала?

— Ты уехала! — Он повысил голос сразу, без разгона. — Ты собрала чемодан и уехала на неделю. Не позвала меня, не спросила, надо ли мне это. Просто взяла и свалила. У меня квартал горит, у меня две сделки, я прихожу в пустую квартиру, где даже жрать нечего.

— В холодильнике стояла еда на четыре дня.

— Дело не в еде! — Он рубанул рукой воздух. — Дело в том, что тебя не было. Ты неделю жила своей жизнью, ты там доклады читала, тебе там хлопали. А потом ещё звонила мне и учила доверию. Помнишь? Ты мне про доверие лекцию читала из своего отеля.

Я слушала и отмечала конструкцию. Я уехала — он остался один — рядом оказался человек — виновата я. Он выстраивал это на ходу и ни разу не сбился. Значит, проговаривал про себя всю неделю.

— Вика была тут каждый день, — сказала я.

— Она помогала.

— Валентина Петровна сказала: со вторника.

Он осёкся на полсекунды.

— Ну и что.

— Ты мне сказал: третий день сидит с моими счетами.

— Кать, ты меня сейчас на допросе держишь? — Он шагнул ближе. — Ты вот об этом думаешь? У тебя мужчина в спальне, а ты даты сверяешь?

— Пусть она уйдёт.

— Что?

— Пусть она оденется и уйдёт. — Я услышала собственный голос и удивилась, до чего он ровный. — Сейчас. Из моей квартиры. И мы с тобой будем разговаривать.